Он говорил прописные истины, ему бурно аплодировали, да и как не аплодировать, когда человек из народа говорит о таких простых и понятных вещах, как необходимость смазать колеса или приладить ручку к молотку. Но верил ли сам Никита тому, что говорил, и действительно ли у него болела душа за интересы дела? С расстояния многих десятков лет, уже зная конечный результат его деятельности, можно сказать: ему на все было наплевать. Он не имел собственных убеждений, а повторял только то, что говорил Сталин.
Когда в Москве обострилась продовольственная проблема, Сталин предложил, чтобы на предприятиях занялись разведением кроликов. Никита Сергеевич сразу же ухватился за эту идею и довел ее до абсурда. Работу предприятия он оценивал по количеству выведенных кроликов.
– Почему вы не выполняете указания Сталина, – спрашивал Хрущев директора завода, – и не занимаетесь кролиководством?
– Мы было начали разводить кроликов, – оправдывался тот или иной руководитель предприятия, – но у нас нет условий для этого, кролики стали болеть и подохли.
Однако никаких оправданий Никита Сергеевич не признавал. Директора исключали из партии и снимали с должности.
То же самое стало происходить, когда по инициативе Сталина было принято решение пополнить меню в рабочих столовых шампиньонами. На отдельных предприятиях для этих целей начали строить погреба, закладывать траншеи и прочие сооружения. Однако такой объем работ был не под силу многим предприятиям, и они вместо прибыли от выращивания грибов терпели убытки. Когда об этом докладывали Хрущеву, он учинял разносы, и эти грибницы часто за спиной у него называли "хрущевскими гробницами". Но это Никиту Сергеевича не смущало. Он доложил Сталину, что кролиководство и выращивание грибов способствовало решению продовольственной проблемы москвичей, и они благодарят товарища Сталина за заботу.
Эта напористость, рвение и стремление внедрять новое, которое чаще всего было хуже старого, останется в Никите на всю жизнь. С той только разницей, что в тридцатых годах он это делал, чтобы угодить и быть замеченным Сталиным, а в пятидесятых он это будет делать, чтобы прослыть великим реформатором.
* * *
Здесь уместно будет вспомнить, как он пытался внедрить на Украине гидропонику, выращивание овощей на каменистой почве. С этой целью срезали верхний плодородный слой почвы, сваливали в курганы, завозили щебенку, на которой пытались вырастить помидоры с огурцами. Однако ничего не получалось. Семена даже не всходили. Хрущев был вне себя от злости.
– Почему у японцев этот метод распространен, – шумел он, – а мы, что хуже японцев?
Мы не лучше и не хуже японцев, но японцы это делают из-за нехватки плодородных земель, а для нас, где плодородных земель с избытком, их опыт был ни к чему. Хрущевскую гидропонику переименовали в "гидропанику".
Побывав в Америке, посмотрев на кукурузные поля Айовы, Никита решил выращивать кукурузу там, где она никогда не росла. Однако об этом речь пойдет ниже, когда Хрущев будет во главе партии и государства, а вначале тридцатых он только карабкался к вершине власти.
* * *
В эти годы он познакомился с Николаем Булганиным. Впервые они встретились, когда Никита работал секретарем Баумановского райкома партии, а Булганин директором электрозавода. Это было, как говорится, шапочное знакомство. Однако, когда Булганина избрали председателем Моссовета, а Никиту назначили секретарем горкома, они стали встречаться чаще и присматриваться друг к другу. По образованию Булганин был на три головы выше Хрущева, и это встревожило Никиту Сергеевича. В Булганине он увидел конкурента на пост первого секретаря Московского горкома. Хрущев понимал, что так просто ему не одолеть соперника, и занял выжидательную позицию. Большие надежды Никита Сергеевич возлагал на Кагановича. Для этого у него были все основания. Как-то Лазарь Моисеевич спросил его: как складываются у него отношения с Булганиным. И Хрущев сразу же запустил пробный шар:
– Формально наши отношения очень даже хорошие, – сказал он, – но я думаю, что он меня не признает как настоящего руководителя. Он лучше меня знает городское хозяйство.
Видимо, в этот период Булганин и в грош не ставил Никиту, что ему, безусловно, аукнется в недалеком будущем. Кагановичу понравился ответ Хрущева. Он не мог даже представить, что Хрущев играет с ним в доверительную откровенность, чтобы узнать, как относится к нему Сталин и другие члены Политбюро.
– Вы недооцениваете себя, – сказал Лазарь Моисеевич, – и переоцениваете Булганина.
Номер с пробным шаром блестяще удался. Теперь Никита не сомневался, что Каганович поддержит его в нужное время. Своим заявлением о том, что плохо еще знает городское хозяйство, он хотел подчеркнуть, что его интересуют буквально все проблемы города. Так его и понял Каганович. Так он и доложил Сталину:
– Скромен, глубоко вникает в проблемы города.
Однако Сталин проявлял осторожность в подборе кадров, он колебался между Хрущевым и Булганиным и, чтобы ближе с ними познакомиться, решил поговорить с ними в неформальной обстановке.
– Приходите на обед, отцы города, – шутливо пригласил он Хрущева и Булганина к себе домой, – да и о делах поговорим.
Хрущев пытался предугадать, о чем хочет поговорить с ними Сталин, и для себя решил: будь, что будет, а я свой шанс не упущу.
Первая встреча со Сталиным
В эти годы Сталин жил в Кремле, в маленькой, просто меблированной квартире, где раньше размещалась дворцовая прислуга. В небольшой прихожей висела его фронтовая шинель, о которой ходили легенды. Рассказывали, что однажды Сталину хотели заменить шинель на новую, а он, вместо благодарности, устроил рьяным исполнителям настоящий разнос: "Вы пользуетесь тем, что можете мне каждый день приносить новую шинель, а мне еще эта лет десять прослужит", – осадил он охранников.
Практически та же история произошла и с обувью. У Сталина была одна пара туфель с потрепанными подошвами. Ночью Матрена Буйносова, домашняя хозяйка, поставила у дивана на котором спал Сталин новые туфли. Утром Иосиф Виссарионович позвал ее и спокойно спросил:
– Где мои ботинки?
Матрена Буйносова стала объяснять, что ботинки уже совсем истрепались, нужны новые. Однако Сталин прервал ее.
– Верните мне мои ботинки, – сказал он.
Позже у Сталина было много дач, но ни одна из них не принадлежала ему лично. На мебели и даже на отдельных книгах в его библиотеке были инвентаризационные номера. Таким скромным и неприхотливым в быту оставался он до конца своих дней.
Только после, когда Сталин уйдет из жизни, Хрущев, поливая его грязью, будет рассказывать всяческие сказки о его самодурстве. "Сталин любил угостить других, – писал он в мемуарах. – Сам он ел мало. Но известно, что в гостиной кунцевской дачи всегда имелся запас чистых тарелок, приборов, хрустальных фужеров. В разгар пирушки Иосиф Виссарионович коротко приказывал: "Новая скатерть" или "Свежая скатерть"… И тут же обслуга с четырех концов подымала прежнюю скатерть – и все мешалось: черная икра с отбивными, недоеденная капуста по-грузински с жареными куропатками, начиненными грибами, хрусталь с фарфором… Приносилась чистая скатерть, и стол снова заставлялся яствами…"
Сталина он пытался сравнить с разгулявшимся купцом.
Но это будет потом, а в тот день, когда Хрущев впервые переступил порог квартиры Сталина, он был, как говорится, тише воды и ниже травы. Никита сидел, подогнув ноги под стул, и зачарованно смотрел на Сталина.
– Что нового, отцы города? – спросил Иосиф Виссарионович гостей, – как вам работается?
Хрущев сразу же взял инициативу на себя. Он сказал, что на всех предприятиях проходят собрания и что трудовые коллективы поддерживают линию партии на индустриализацию и коллективизацию.
– Люди верят в мудрость партии, – сказал Никита Сергеевич, – а если есть вера, то будет и победа.
Сталин внимательно слушал Хрущева.
– А что случилось на втором заводе? – спросил Сталин. – В чем там дело?
Никита Сергеевич ожидал этого вопроса, т. к. это была единственная авария на предприятии за последнее время.
– Товарищ Сталин, – встрепенулся он, – там засели недобитые "правые", всякие троцкисты и бухаринцы, это враги народа. Они нам вредят. По их вине, я так считаю, вышел из строя двигатель на главном конвейере и погиб человек.
До сих пор молчаливый Булганин, чувствуя всю неловкость своего положения, решил встрять в разговор.
– Бухаринцы нам, конечно, вредят. Им не по душе наши успехи, – сказал Николай Александрович, – но в данном конкретном случае все произошло из-за низкого профессионализма и слабой трудовой дисциплины.
– Безусловно, – сказал Сталин, – успех выполнения плана зависит от профессионального мастерства рабочих и трудовой дисциплины. Но этими вопросами должны заниматься инженерные службы. А если они этого не делают, то чем они там занимаются? Вот вы и разберитесь с этим делом. Здесь есть о чем подумать.
"Отцы города" обещали разобраться. Через неделю Хрущев доложил Сталину, что на заводе раскрыт заговор "правых". Арестованы директор и главный инженер. Сейчас они дают показания и уже сознались, что готовили крупную диверсию с целью сорвать выполнение государственного плана.
Однако Хрущев не сказал Сталину, что эти признания выбивали у них правоохранительные органы при его прямом участии.
– Хорошо, – одобрил Сталин, – продолжайте расследование.