- Жюли, я знал это, - вдруг говорит Жан. - Только я не знал, что это знаешь и ты.
Я оставляю свои наблюдения за юношей с косичками и пытаюсь понять, о чем он.
- Я действительно мишка. Несколько лет назад я выяснил, почему это так. Я обнаружил одну из причин моей привязанности к медведам.
Однажды ночью мне не спалось. Я пытался заснуть и следил за потоком мыслей. И вдруг пришел мне в голову образ любимой собаки. Пятьдесят лет назад… мне шесть лет, а наша собака уже старая. Она больна, спасти нельзя, ей придется сделать укол. Ясно вижу заднюю сторону нашего дома, дверь, лестницу, ведущую в подвал. Там должна произойти страшная операция. Я знаю это, но отказываюсь понимать, или, точнее, замкнулся, чтобы себя защитить. Не плачу, не кричу, как обычно делают дети в подобных случаях. Я как будто надел душевные доспехи, закрывающие от горя, от того, что умирает мой лучший друг, а никто ничего не делает… Я смутно надеюсь, что все это останется снаружи меня, за той коростой, которой я покрылся, а то не перенесу...
Эти соображения происходят в моей голове неосознанно, без слов. Помню только железную дверь подвала и холодные каменные ступени.
Доспехи я потом забыл снять и ношу их до сих пор. Поэтому меня иногда считают холодным. Как-то раз мой психоаналитик сказал мне: «А вы выглядите грустным». Он имел в виду не только в тот день, а всегда.
В детской психике иногда происходят такие феномены: потеряв близкое существо, ребенок как будто остается безразличным. Но в глубине он неосознанно отождествляет себя с умершим, что иногда доводит его до непонятного для самого себя поведения. В течение пятидесяти лет я не понимал, почему хочу быть медвежонком, который спокойно смотрит вперед, всегда верный, послушный, надежный. Я никогда не связывал эти качества с образом верной собаки, моего первого друга. А теперь вижу его мордочку, как будто это было вчера. Юкки - так его звали - не смотрит на нас, а всегда вперед, сильно дышит. Непонятно, куда он глядит, что он испытывает, мы только знаем, что он наш друг, и мы любим его, как только дети могут любить.
В пятьдесят лет я начал говорить о себе в третьем лице. При этом голосом я подражал одному медвежонку из мультфильма, мордочкой похожему на Юкки. Как он, я старался всегда быть в хорошем настроении, добрым и симпатичным, искренним, доверчивым, честным. Конечно, я играл роль, а не был таким на самом деле. Даниэль думала, что я психически расстроен, а потом привыкла.
Я всегда чувствовал себя двойным. С одной стороны я был добрым малым, не агрессивным, доброжелательным, а с другой – я не мог скрывать от себя, что я также был жадным, бестактным, обидчивым и язвительным. Может быть, разговаривая голосом Юкки, я пытался представиться как порядочный мальчик, которым все были бы довольны. Но это было бессознательно, я сам удивлялся этой мании, даже раздражался. И было поздно: ведь я был уже взрослым!
Я перестал играть эту роль не так давно, когда осознал, что это все напрасно, и меня никто никогда не будет любить безусловно, как любят детей, даже если представлю самый порядочный облик. Я согласился быть непростым, неоднозначным. Этим Юкки из мультфильма я обманывал и других, и самого себя. На самом деле я никогда ни с кем не был искренним: ни с родителями, ни с женой, ни с детьми.
Тогда персонаж мой вдруг показался мне жалким, смешным, недостойным. И я с ним расстался. Давно было пора. А теперь оказывается, что единственный человек, с которым я могу быть искренним – это ты, которая принадлежишь к другому поколению, живешь на другом краю света и говоришь на другом языке. Как это объяснить, не знаю.