Наверное, Кот очень труслив, потому что я никак не могу заставить себя обратиться к последним месяцам Поэта. Поэтому ищу темы, связанные, конечно, с этим временем, но откладывающие подходы к великой трагедии.
Лето 1836 года Пушкины проводят на Каменном Острове, откуда поэт (часто пешком) отправляется на службу в архивы.
Если, говоря о предшествующем времени, я упоминала множество задуманного, но неосуществлённого, то тут, думается, многое меняется.
Во-первых, в 1836 году Пушкин завершает свой последний опубликованный шедевр – «Капитанскую дочку». Задуманный ещё в начале 1833 года роман в планах претерпел множество изменений, но сейчас Пушкин приступил к работе над окончательной редакцией, и осенью она будет завершена.
Но и без этого лето 1836 года дарит читателям великолепные произведения. Увы, при жизни Пушкина они не были опубликованы, однако в рукописях поэта сохранился план цикла стихотворений, который некоторые исследователи называют «Каменноостровским». О нём многое написано, уж слишком разные произведения туда входят, а потому кто-то говорит о полном христианском смирении поэта, а кто-то – о бунтарстве. Что же на самом деле?
Не претендую на высказывание истины в последней инстанции, но давайте попробуем разобраться.
Поэт думал этот цикл опубликовать и поставил в плане его на стихотворениях номера в той последовательности, как хотел увидеть их в печати:
II — «Отцы пустынники и жены непорочны...»
III — (Подражание италиянскому) («Как с древа сорвался предатель-ученик...»)
IV — Мирская власть («Когда великое свершалось торжество...»)
VI —Из Пиндемонти («Недорого ценю я громкие права...»)
Нам неизвестно, что должно было быть под цифрами I и V, но то, что до нас дошло, очень и очень любопытно.
Сейчас очень охотно цитируют и разбирают стихотворение «Отцы пустынники и жены непорочны», которое было опубликовано в «Современнике» после смерти поэта, причём, как писал в своей записке В.А.Жуковский, «Государь желает, чтобы эта молитва была там факсимилирована как есть и с рисунком»:
Это действительно переложение молитвы Ефрема Сирина, которую читают в церквах «Во дни печальные Великого поста», как напишет поэт в первой части стихотворения. Про неё Пушкин скажет:
Всех чаще мне она приходит на уста
И падшего крепит неведомою силой.
А дальше идёт собственно поэтическое переложение молитвы:
Владыко дней моих! дух праздности унылой,
Любоначалия, змеи сокрытой сей,
И празднословия не дай душе моей.
Но дай мне зреть мои, о Боже, прегрешенья,
Да брат мой от меня не примет осужденья,
И дух смирения, терпения, любви
И целомудрия мне в сердце оживи.
О чём молится поэт, ясно и без чтения огромного количества толкований.
А что будет дальше? Следующее по плану Пушкина стихотворение – «Как с древа сорвался предатель ученик», самим поэтом к нему дан подзаголовок «Подражание италиянскому», а комментарии сообщают сведения, что это «вольный перевод «Сонета об Иуде» итальянского поэта Франческо Джанни (1760—1822) с французского перевода Антони Дешана». Главное здесь – кара за предательство:
Там бесы, радуясь и плеща, на рога
Прияли с хохотом всемирного врага
И шумно понесли к проклятому владыке,
И сатана, привстав, с веселием на лике
Лобзанием своим насквозь прожёг уста,
В предательскую ночь лобзавшие Христа.
Часто замечают, что эти стихи будто написаны на определённые дни Страстной недели: молитва Ефрема Сирина читается до среды её, кара Иуды – четверг.
А вот следующее стихотворение начинается с описания распятия, которое было, как известно, в пятницу:
Когда великое свершалось торжество
И в муках на кресте кончалось Божество,
Тогда по сторонам Животворяща Древа
Мария-грешница и Пресвятая Дева
Стояли две жены,
В неизмеримую печаль погружены.
Однако стихотворение названо «Мирская власть», и дальше следуют совсем не евангельские строки:
Но у подножия теперь Креста Честнаго,
Как будто у крыльца правителя градскаго,
Мы зрим поставленных на место жён святых
В ружье и кивере двух грозных часовых.
Пушкинисты спорят, о чём идёт речь. Скорее всего, следует верить П.А.Вяземскому, рассказавшему, что стихотворение, «вероятно, написано потому, что в Страстную пятницу в Казанском соборе стоят солдаты на часах у плащаницы».
И здесь – впервые в этом цикле – прозвучит злая пушкинская ирония:
К чему, скажите мне, хранительная стража?
Или Распятие казённая поклажа,
И вы боитеся воров или мышей?
Иль мните важности придать Царю Царей?
А дальше – противопоставление «мирской власти» и евангельских идеалов:
Иль покровительством спасаете могучим
Владыку, тернием венчанного колючим,
Христа, предавшего послушно плоть Свою
Бичам мучителей, гвоздям и копию?
Обращаю ваше внимание на даты первых публикаций того, что задумывалось как единый цикл: «Отцы-пустынники», как я уже писала, - 1837 год, «Как с древа сорвался» - 1841, а вот «Мирская власть» ждала своего часа двадцать лет и появилась в печати уже после смерти «царя-рыцаря». Случайно ли? Или противопоставление власти Божьей и власти мирской не могло быть пропущено?
А вот последнее стихотворение цикла, опубликованное только в 1855 году, мне кажется, расставляет всё на свои места.
Окончательное его название - «Из Пиндемонти», первоначально было - «Из Alfred Musset». О чём это говорит? Думаю, что, как это часто делалось, указание на несуществующий источник придумано для проведения стихов через цензуру (это и мнение практически всех пушкинистов).
О чём стихотворение?
Не дорого ценю я громкие права,
От коих не одна кружится голова…
Поэт пишет о независимости от всего каждодневного и злободневного («Всё это, видите ль, слова, слова, слова»). Он говорит об истинном счастье:
Иные, лучшие, мне дороги права;
Иная, лучшая, потребна мне свобода:
Зависеть от царя, зависеть от народа —
Не всё ли нам равно? Бог с ними.
Никому
Отчёта не давать, себе лишь самому
Служить и угождать; для власти, для ливреи
Не гнуть ни совести, ни помыслов, ни шеи;
По прихоти своей скитаться здесь и там,
Дивясь божественным природы красотам,
И пред созданьями искусств и вдохновенья
Трепеща радостно в восторгах умиленья.
Вот счастье! вот права…
Посмотрите: поэт хочет трезво оценивать себя и окружающих, любить людей, со всеми их слабостями и недостатками; ему ненавистно предательство.
Но ещё более ненавистно и неприемлемо то, что на место подлинно нравственных идеалов ставятся интересы «мирской власти» (недаром закончится одноименное стихотворение ехидным предположением, что, «чтоб не потеснить гуляющих господ, пускать не велено сюда простой народ»).
А главное для поэта – свобода, внутренняя независимость…
Моя публикация о присвоении Пушкину камер-юнкерского звания, как я уже писала, вызвала и комментарии о «неблагодарности» поэта, дескать, назначили бы камергером – не обиделся бы. И невдомёк этим трактователям, что, помимо обиды из-за несоответствия возраста с чином, оскорбляло и другое – невозможность самому распоряжаться собой, обязанность присутствовать на придворных службах, размышлять о фасоне шляпы, невозможность того, о чём сам он писал раньше, обращаясь к поэту:
Дорогою свободной
Иди, куда влечёт тебя свободный ум,
Сейчас он этого лишён…
А главное, конечно, произведение этого лета – знаменитый «Памятник». Но он требует особого разговора.
Если понравилась статья, голосуйте и подписывайтесь на мой канал!
Навигатор по всему каналу здесь
«Путеводитель» по всем моим публикациям о Пушкине вы можете найти здесь