Не знаю, может быть, Николай Гоголь и не предполагал, что его обращение, написанное в архаической (по нынешним меркам) ритмике и свойственной прозе XIX века усложнённой стилистике и синтаксису, полтора столетия спустя по смыслу окажется неустаревшим, но вышло именно так. И вопрос, родившийся от приподнятой брови покойного прокурора: «Где выход, где дорога?» будет не менее актуальным, чем в его годы. Получается, не зря прокурор и жил, и умер, если по сей день заставляет думать о насущном. Или о вечном?
Помнится, как-то один толковый критик уместно писал о враче, который считал своим долгом внушать пациентам: не пейте дистиллированной воды. Она слишком «чистая»; это выхолощенная, даже — мёртвая вода.
Зачем я об этом вспомнил? Николай Гоголь своего Чичикова причислит к подлецам в споре с воображаемым читателем, предпочитающим получать удовольствие от книг про «добродетельного человека». Сей добродетельный человек, по мнению писателя, замечателен тем, что «по окончании чтения душа не встревожена ничем, и можно обратиться вновь к карточному столу, тешащему всю Россию». Вот уж кто действительно мёртвый человек — «как мертва книга перед живым словом», — так это добродетельный человек.
В завершение первого тома поэмы («хэппи-энда» не ждите), под чудный звон заливающегося колокольчика мчащейся Руси-тройки, глядя на которую, другие народы и государства, косясь, постораниваются и дают ей дорогу, Николай Гоголь вновь вернётся к «подлецу» Чичикову. Но отнюдь не для того, чтобы заклеймить, пригвоздить: «Почему ж подлец, зачем же так быть строгу к другим?»
Мало того, он ещё и присовокупит к саркастическому вопросу горечь собственных раздумий, обращённых через века непосредственно нам с вами:
«К чему таить слово? Кто же, как не автор, должен сказать святую правду? Вы боитесь глубоко устремлённого взора, вы страшитесь сами устремить на что-нибудь глубокий взор, вы любите скользнуть по всему недумающими глазами. Вы посмеётесь даже от души над Чичиковым, может быть, даже похвалите автора, скажете: “Однако ж кое-что он ловко подметил, должен быть весёлого нрава человек!” И после таких слов с удвоившеюся гордостию обратитесь к себе, самодовольная улыбка покажется на лице вашем, и вы прибавите: “А ведь должно согласиться, престранные и пресмешные бывают люди в некоторых провинциях, да и подлецы притом немалые!” А кто из вас, полный христианского смиренья, не гласно, а в тишине, один, в минуты уединённых бесед с самим собой, углубит во внутрь собственной души сей тяжёлый запрос: “А нет ли и во мне какой-нибудь части Чичикова?” Да, как бы не так! А вот пройди в это время мимо его какой-нибудь его же знакомый, имеющий чин ни слишком большой, ни слишком малый, он в ту же минуту толкнёт под руку своего соседа и скажет ему, чуть не фыркнув от смеха: “Смотри, смотри, вон Чичиков, Чичиков пошёл!” И потом, как ребёнок, позабыв всякое приличие, должное знанию и летам, побежит за ним вдогонку, поддразнивая сзади и приговаривая: “Чичиков! Чичиков! Чичиков!”»