Мы сидели в молчании.

Он ничего не сказал в ответ, просто сидел, уставившись на свои руки, лежавшие у него на коленях, а его пропитанная потом рубашка липла к тощим ребрам. Его прическа тоже несколько утратила очертания, и волосы местами плоско прилегали к макушке, к вискам и ко лбу. Капля пота скатилась по левой линзе его очков, сорвалась и упала. Мы сидели в молчании. — Простите, — сказал он наконец, по-прежнему глядя себе на руки. — Ничего. Вам и вправду не надо было об этом рассказывать. Мне очень жаль, что я спросил вас. Никто поднял голову. Его потное лицо казалось даже еще более осунувшимся, бледным и перекошенным, чем минуту назад. Он уставился на меня, потом открыл рот и — словно бы пересказывая что-то выученное наизусть — снова пустился в свой рассказ. — Мой дядя был таксистом. Если хочешь быть таксистом в Лондоне, надо сдать экзамен, чтобы доказать, что знаешь весь город. Мой дядя никогда не забывал ни единой улицы, ни одной дороги. Он мог найти в Лондоне любое здание, но никак не мог запомнить, где живет он сам. Говорили, что у него кратковременное повреждение памяти, но это было не так. — Постойте, вы не говорили, что акула напала и на него тоже… Никто неопределенно кивнул, словно этот вопрос явился откуда-то из его собственной головы. — На всех нас. Моя тетя под конец никого не узнавала. У нее были кошмары. Какая-то тень скользила у нее в мозгу, с зубами и глазами. Порой она просыпалась среди ночи, видела в постели рядом дядю и кралась вниз, чтобы позвонить в полицию. Утверждала, что в дом забрался кто-то посторонний. Иногда звонила туда по три, по четыре раза за ночь. А порой из-за испуга впадала в неистовство. — О господи, — сказал я. История Никто, ее воздействие на самого рассказчика, ее разрушительная сила, — мне трудно было это в точности ухватить, но что\\u0002то шло не так. Что-то шло совершенно не так. Мой желудок казался мне болтающимся курдюком с теплой водой. — Раз случившись, это продолжало происходить снова и снова, с одним или другим из нас, из ночи в ночь. К нам приходили, обследовали дом на предмет возможной утечки газа, проверяли нашу еду, обследовали стены и потолки, чтобы выяснить, что такое могло это вызывать, какой такой яд? Но ничего не было. Мне снились кошмары. Причиной этого были мои теории. Числа и математические формулы. Оно не прекращало являться по ночам. С кем это случится на этот раз? Я пытался не засыпать. С кем это произойдет и что на этот раз будет забрано? Под конец оставаться в том доме было все равно что… Мои внутренности сжались, и я натужился. Из меня выдавилась длинная скользкая полоса слюны, но не рвота. Я глотал, давился, снова глотал. Никто прервал свой рассказ и смотрел на меня, щеки у него совсем ввалились, и острые скулы торчали из-за очков. Я смахнул с глаз слезы. — О боже, — сказал я, вытирая рукавом рот. — Господи, простите. — Да, — сказал Никто. — Скоро мне надо будет закапать капли. Как думаете, вы сумеете напомнить мне, когда придет время? — Сумею, — сказал я, стараясь привести в порядок голову, — но, по\\u0002моему, до двух всего минута-другая, потому что… — Я не могу принять их до двух часов, — мягко перебил меня Никто. — Понимаю, вы думаете, что это не имеет значения, потому что остается всего несколько минут. Но это очень важно. Количества идеально сбалансированы. Как секунды. Шестьдесят секунд идеально сбалансированы в минуте. И делят ее на части. Секундой больше в минуту не поместить. Я заметил, что сунул руку не в тот карман, и полез в другой. — Вы отправитесь вместе со мной, не так ли? — Да, — сказал я, вытаскивая телефон. Что-то здесь шло совершенно не так. Пусть даже особенности происходящего продолжали ускользать, инстинкт заставлял меня держаться за этот единственный основной факт. Мне требовалось уйти, отдохнуть, прочистить мозги и подумать. — Мне надо вернуться в отель, упаковать кое-какие вещи, а потом… — Сколько минут? — прошептал Никто, кусая костяшку большого пальца."