Когда спустя полчаса я вернулся, Клио по-прежнему сидела у палатки, делая пометки в путеводителе.

— В чем дело, милый? Я изо всех сил пытался объясниться, мягко передавая ей в ладонь слово за словом, словно они были маленькими, утыканными шипами минами — «осторожно, осторожно, осторожно». — На кого ты похож! — сказала она. — Может, тебе стоит прогуляться или куда-нибудь сходить? Чтобы размять ноги? — Может быть. — Хочешь, пойду с тобой? — Нет, думаю, мне лучше побыть одному. — Ладно. Что ж, скоро уже закат, и у берега полно рыбешек. Можешь взять, что там осталось от сэндвичей, и покормить их. — Она снова улыбнулась. — И может, на обратном пути прихватишь мороженого? Вот так Клио избавляет меня от приступов паники — она просто переводит их в тот же привычный мир, к которому относятся уборка пылесосом или вечерние субботние телепрограммы. Ласковым обращением к моему детскому «я» — все в порядке, вот кое-что забавное — она мягко и с теплотой направляет мое внимание на что-нибудь безопасное и радостное. Глубокая и искренняя доброта Клио — которую можно даже назвать «материнской жилкой» — есть нечто такое, о чем большинство наших друзей, возможно, даже не догадываются. Но она тут как тут, яркая и очевидная, если знаешь, на что смотришь. — Думаю, это пойдет мне на пользу, — сказал я. — Рыбки на закате чудо как хороши. Мы иногда сохраняем крошки от пиццы, которую я беру на обед, чтобы покормить маленьких рыбок, собирающихся в вечернем прибое. — Да, милый, это пойдет тебе на пользу, — сказала Клио. — Я же всегда права, помнишь? — Конечно, помню. — Хорошо, — сказала она. — Ну, иди. И я, несмотря ни на что, рассмеялся. * * * — Привет. Как ты себя чувствуешь? — Я забыл принести мороженое. — Я очень о тебе беспокоилась. Когда спустя полчаса я вернулся, Клио по-прежнему сидела у палатки, делая пометки в путеводителе. — Знаю, — сказал я, усаживаясь рядом с ней на тростниковую плетенку. — Такое ужасное чувство. Никогда не знаю, чем тебе помочь. — И тем не менее ты всегда справляешься, — сказал я. И добавил: — Мне жаль, что это случается. Она обвила меня рукой, в которой все еще держала книгу, и захватом локтя прижала мою голову к своей груди. — Ты мой глупыш, — нежно сказала она, покачивая меня из стороны в сторону. * * * Подводный фотоаппарат представляет собой черно-желтый механизм и обитает внутри плексигласового пузыря, плотно к нему подогнанного. Объектив защищен иллюминатором из жесткого пластика, крепящимся расположенными по окружности шестью серебристыми винтами. Вместо видоискателя аппарат снабжен складным пластиковым прицелом, а кнопка спуска похожа на шприц. Теперь, когда мы его купили и он лежал на столе рядом с нашими новыми книгами и чашками фраппе, я осознал, что он мне нравится. Он был потерт, исцарапан и, скорее всего, не работал, но пришелся мне по душе. Я поймал себя на мысли о том, как храбро он выглядит. Отважиться пойти туда, где никогда прежде не бывало фотоаппаратов. Он напоминал мне Базза Лайтера. [15] — Если хочешь, то тоже можешь попытать с ним счастья, — сказала Клио. После покупок мы отправились выпить в гавани Наксоса. До обратного автобуса в кемпинг надо было убить сколько-то времени. — Опустишься на колени у края бурунов и сунешь голову под воду. — Для девушки, которая, насколько мне известно, смотрела «Челюсти» [16] по меньшей мере дважды, — сказал я, — ты слишком уж легко относишься к морю, нет? — Я не из тех, кто всегда смотрит этот фильм, прикрыв глаза руками. — Вот именно, — сказал я. — Об этом я и толкую. Это вселяет ужас. Клио посмотрела на меня. — Это ты про то, как она бросается на жертву с выпученными глазами? Она не сводила с меня взгляда. — И конец — когда Чиф Броди, Ричард Дрейфус и тот сумасшедший рыбак плывут на утлой лодчонке? Я не могу спокойно сидеть и смотреть на это. — Знаю, — сказала Клио, покачивая головой. — Однако во всех остальных отношениях, — я поерзал, притворяясь, что был застигнут врасплох, и понизил голос, — во всех остальных отношениях я невероятно мужествен и храбр. Клио рассмеялась."