Тютчевское «всё во мне, и я во всём», вырванное из контекста, часто выступает эмблемой полноты жизни, благотворного объединения микрокосма души и макрокосма мира.
Меж тем прямо перед этой строчкой стоит восклицание «Час тоски невыразимой!» — а дальше строфа с императивами, обращенными к сумраку: войди в меня, залей и переполни душу мглой самозабвенья, дай вкусить уничтоженья, дай смешаться с миром сна.
Это слияние с миром — не полнота бытия, а полнота смерти. Невыразимая тоска предшествует мигу слияния. (Недаром так любил это стихотворение Толстой — и плакал, когда читал, не добираясь от слез до конца).
В том же году, когда было написано это стихотворение, другой автор начинает другое знаменитое поэтическое (от слова поэма) произведение о слиянии, смешении жизни и смерти, в названии которого тоже есть слово «душа».
Там тоже есть фрагмент на схожую тему — только на этот раз без драматизма и тоски со стороны подвергшегося слиянию (да и наблюдателя тоже — разве только автор-наблюдатель, подглядывающий за наблюдателем-героем) иногда взрыднет в лирических отступлениях).
Впрочем, похоже здесь речь идет только о «я во всём» — «всё в себя» вобрать героям поэмы просто не дано за неимением этого самого внутреннего пространства для вбирания (кроме желудка).
Итак, читаем: «Хозяин, будучи сам человек здоровый и крепкий, казалось, хотел, чтобы и комнату его украшали тоже люди крепкие и здоровые. Возле Бобелины, у самого окна, висела клетка, из которой глядел дрозд темного цвета с белыми крапинками, очень похожий тоже на Собакевича <...> Чичиков еще раз окинул комнату, и все, что в ней ни было, — все было прочно, неуклюже в высочайшей степени и имело какое-то странное сходство с самим хозяином дома; в углу гостиной стояло пузатое ореховое бюро на пренелепых четырех ногах, совершенный медведь. Стол, кресла, стулья — все было самого тяжелого и беспокойного свойства, — словом, каждый предмет, каждый стул, казалось, говорил: «И я тоже Собакевич!» или: «И я тоже очень похож на Собакевича!».
Здесь смерти нет и не предвидится, потому что нечему умирать. Даже души уже — мертвые.
А в «Обломове» представлен третий тип слияния внутреннего и внешнего, Обломова и Обломовки: не романтически-роковой (ночной), не фантасмагорически-реалистический (внеприродный), а фламандско-идиллический. Дневной, солнечно-равнодушный, душевно-круглобокий, иронически-поэтический.
Тут есть и жизнь, и смерть, но они так тесно замкнуты в единый цикл, что ни конца, ни начала, ни перехода не видно. Кажется, ради каллиграфической радости выписывания этих бесконечных кругов и придумана фамилия героя.
Если бы писатель был страна, а вы должны были бы выбрать маршрут, куда поехать — вы бы куда поехали? В какую из этих трех стран? А от какой бы держались подальше?
Если вам интересно читать про школьные уроки словесности, следить за тем, как современные дети читают классические произведения, подписывайтесь на мой канал.