Скаут, теперь в солнечных очках, потягивала пиво, пристально глядя на остров.

— Я попытался прочистить голову, прогнать это чувство. — Да, я у него спрашивал. Он думает, что мы, может быть, дрейфовали всю ночь. — Дрейфовали? — Она потянулась за своими солнечными очками. — Как это? В такую погоду? Я посмотрел на нее, сбитый с толку. — Ты море видел? Я посмотрел за борт. Море было прозрачным и неподвижным, как стекло. — Может, здесь есть подводные течения? — Может быть, но остров-то мы бы издалека заметили, разве нет? — Наверное, да, — сказал я, снова уставившись на горизонт. Потом в глубине моего мозга провернулись, сцепившись зубцами, шестеренки, и я сумел идентифицировать это странное, посетившее меня чувство. Это было узнавание. Я понял, что видел этот остров раньше. Но как такое могло быть? Я не был туристом, любителем островов Греческого архипелага, Эриком Сандерсоном Первым. Я даже никогда не покидал родины. И никогда не видел никаких островов, разве что по телевизору. Почему бы мне мог припомниться какой-то остров? Потом откуда-то снова явилась эта фраза — «Орел и решка — реверс и аверс». Другая сторона все той же монетки. У меня было такое чувство, словно вокруг меня происходило что-то, превышающее возможности постижения. Я не мог настроить свой разум, чтобы это увидеть. Скаут, теперь в солнечных очках, потягивала пиво, пристально глядя на остров. Прислонясь к ней, я был занят тем же самым, теряясь в мыслях о своем странном чувстве, о прошедшей ночи, об акуле, все еще плававшей где-то в морских глубинах. Через несколько минут я поставил банку с пивом на палубу и стал подниматься на ноги, собираясь отправиться на поиски шляпы, кепки, панамки — чего угодно, — чтобы прикрыть макушку. Поднимаясь, я задел край банки, и она опрокинулась и покатилась прочь, разбрасывая по пути пенящиеся плевки пива. Банка ударилась о фальшборт с металлическим звуком: «чунг!». Скаут подняла на меня взгляд. — Что? Она посмотрела на спокойное море, потом на пивную банку, потом снова на меня. — Мы стоим неровно, — сказал я. — Это крен. Мы кренимся. Скаут поднялась, и мы вместе направились к краю палубы, где лежала банка, выплескивая пиво на леера. Она было нагнулась, чтобы ее поднять, но остановилась и медленно выпрямилась снова. — Ты это слышишь? — спросила она. — Что? — Прислушайся. Звук был слабым и приглушенным, но совершенно отчетливым. «Бурр-бурр, бурр-бурр». По левому борту на поверхность вынырнула бочка. 32 Прощайте, испанские дамы! На палубу вышел Фидорус, держа в руке какое-то механическое приспособление с клавишами и циферблатом, похожее на будильник. — Бочка всплыла. Акула — близко. — Знаем, — отозвалась Скаут. — Вон она. Доктор нажал на кнопку, и звонки прекратились. Мы втроем сгрудились у лееров. Бочка лениво покачивалась на поверхности спокойного океана. «Бурр-бурр, бурр-бурр». — Что он делает? — Делает? — Доктор взглянул на меня искоса. — Ничего не делает. Он всю ночь провел, пытаясь остаться под водой, а бочка в конце концов вытащила его наверх. Он устал. — Так почему же он всплыл здесь? — Что значит — почему?"