— Спасибо, Скаут.

И вкус ее губ, и их прикосновение, и тепло, и движения — все тогда было совершенным, как томительно сладкая мелодия, которая вдруг всплыла в памяти после многих лет забвения. Она наконец оторвалась от моего рта и посмотрела на меня так, словно в нашем поцелуе было нечто поразительное, нечто такое, с чем она не вполне могла совладать. — Ну, ясное дело! — беспомощно пролепетал я. Мы снова поцеловались. * * * Когда я открыл глаза, прохладное голубое утро уже согревалось новым солнцем, свежим и полным энтузиазма. После сна на палубе у меня болели спина и бока. Колено — словно заело. Правая рука — на ней спала Скаут, уткнувшись мне головой в плечо, — онемела. Несколько ее мягких темных прядей зацепились за мою щетину, и я слегка отстранился. — Хм? — сказала она мне в грудную клетку. — Привет, уже утро. — Ох, — пробормотала она. — Я не могу пошевелиться. Все суставы как будто склеены. Мы лежали, укрытые своими куртками и, как я заметил, плотным зеленым одеялом, которого, когда мы уснули накануне, не было и в помине. — А нам кто-то одеяло принес. Скаут хихикнула. — Ты голый? — Да, а ты? — Да. — Вот порадовался, наверное, старик, закутывая тебя хорошенько. — Наверное, он беспокоился, что мы простудимся. — У меня все болит, колено распухло, я чувствую жуткую усталость, но, кажется, не простужен. Скаут поцеловала меня в щеку. Она отбросила наши покровы, выбралась из импровизированной постели и, голая, встала на палубе. Ее ноги, живот, руки и лицо за вчерашний день покраснели под солнцем, но ребра, грудь и бедра оставались все той же мраморной белизны. Она прикрыла ладонью полоску черных волос у себя между ног и неодобрительно на меня посмотрела. — Что такое? — Ты пялишься. — Если девушка расхаживает перед парнем нагишом, то это обычно что-то означает. Она усмехнулась и медленно, очень нарочито раздвинула ноги, сделала мах руками, потом завела их за голову и стала сгибаться в талии то влево, то вправо. — Это вульгарно! — сказал я. — У меня все болит, — ответила она и, глянув на меня искоса с лукавой улыбкой, направилась к носовой палубе. — По правде сказать, тебе стоит попробовать сделать то же самое, это очень… — Раскрепощает? — Что-то вроде того. Может помочь тебе с твоими комплексами. — Мы же разобрались с комплексами, разве нет? — М-м-м… — сказала она, пристально глядя в море. Я сел, прикрыв одеялом ноги. Я слегка стеснялся своих царапин и синяков, полученных за последние несколько дней. У меня болели все суставы, особенно коленный, но счастье все равно так и распирало меня изнутри. Это мгновение — раннее утро, я, Скаут — было абсолютным совершенством. — Как думаешь, акула всплывет? Я видел, как она коснулась большим пальцем ноги обтрепанного конца, свешивавшегося за борт лодки. — Фидорус считает, что всплывет. Она обернулась. — Надеюсь, — сказала она. — Иначе ничего не выйдет. Пойду проверю ноутбук. — Слушай, мне так жаль, что все идет не по плану. — Разберемся. Ты же не будешь стоять в стороне? Я успел лишь слегка пожать плечами, прежде чем она расплылась в улыбке. — Вот что, — сказала она, найдя свои трусики и натягивая их. — Если и на этот раз не получится, мы все равно справимся. Придумаем что-нибудь еще, какой-нибудь другой способ. Постарайся только не падать в море! — Постараюсь, — сказал я, передавая ей ее шорты. — Спасибо, Скаут. — Знаешь, мне жаль, что у нас тогда… — Мне тоже. Она присела, чтобы взять свою кофточку, но я обхватил ее руками, притянул к себе и поцеловал. — Эй!"