Скаут посмотрела на меня, вращая глазами:

Ответить я не мог. Время на борту «Орфея» тянулось медленно, минуты долго раскачивались, прежде чем сложиться в часы, меж тем как солнце неторопливо вершило свой путь по небу. Доктор дремал, Скаут стояла у штурвала, а я развлекал себя тем, что выковыривал из палубы щепки, прислушивался к урчанию принтера и выискивал среди волн океана хоть какую-нибудь тень, какое-нибудь движение. Я смотрел и смотрел, пока мои глаза не утратили всякое чувство перспективы. Солнце изливало зной. От моей кожи шел резкий запах пота, а от палубы пахло теплой солью. Наконец доктор очнулся. Он вернулся с бутербродами, пивом и миской кошачьей еды для Иэна. Скаут спустилась, чтобы поесть, и я думал, что может произойти еще одна перепалка, но она уселась рядом с котом в тени рубки и смотрела только на свой бутерброд, не говоря ни слова. Фидорус, прихватив пивную банку, снова уселся на свое рыбацкое место. Я смотрел, как медленно и задумчиво он ест, разглядывая то далеких чаек, пикирующих на бумажный след, то лесу, попрыгивающую чуть в стороне от бурления, производимого нашими винтами. — Я и не знал, насколько голоден. — На протяжении нескольких часов никто ничего не сказал, а мне требовалось поговорить. Доктор неопределенно кивнул, по-прежнему глядя в море. Солнце теперь висело ниже и начало слегка сгущать красный спектр на своем диске. — Но ведь это не настоящая еда, правда? — снова попытался я завести разговор. — Всего лишь идея еды, концепция. Но я вот чего не могу понять: если у идеи еды такой же вкус, как у настоящей еды, то… Не сводя глаз с моря, Фидорус поднял руку: — Тихо! — Что? — прошептал я, вытягивая шею. Затем осторожно поднялся и посмотрел за корму, но увидел только мокрые страницы, крутившиеся в зыби. — Что случилось? Катушка на удилище доктора внезапно ожила, быстро щелкая и разматываясь, меж тем как леса резко натянулась и стала уходить сквозь волны, как нож сквозь масло. — Ух ты! — Фидорус уперся ногами в транец, изо всех сил откидываясь назад, а удилище изогнулось от натяжения, как лук. — Людовициан? — Я заметил, что пячусь. — Вы поймали людовициана на удочку? Доктор боролся с рыбиной, волоча и подтаскивая к себе кого-то на несколько щелчков катушки зараз, да и те давались ему с огромным трудом. Леса рассекала воду, уходя то влево, то вправо. — Не думаю. Я обернулся и увидел позади себя Скаут. — Скаут, — прошипел доктор сквозь стиснутые зубы, — какого черта ты здесь делаешь? Поднимись и выруби двигатель, иначе мы его упустим. — Это не людовициан. Рыба таких размеров не станет… — Скаут, делай, что тебе сказано! Выруби эти чертовы двигатели! Она повернулась на каблуках и пошла через палубу. Я посмотрел на Фидоруса. — Могу я чем-нибудь помочь? — Смочи катушку. Возьми ведро и плесни немного на лесу, а то перегреется. Он еще провернул рукоятку катушки, и кончик удилища сильнее подался вперед, а леса продолжала разрезать море под разными углами. Я схватил ведро и сделал, как мне было велено. — Вот так. — Доктор говорил с трудом, потому что борьба с рыбой отнимала у него все силы. — Мы его измотаем и вытащим на поверхность. Гарпун! Где твой гарпун? Я оставил его рядом с ноутбуком Никто. — Сейчас принесу. Тут как раз остановился двигатель. Скаут спустилась по трапу и прошла мимо, направляясь к корме и окликая доктора. — Честное слово, это не наша акула. Это какая-то другая тварь, что-то вроде — как их там? — что-то вроде прилипалы. Я почти уже вернулся, неся с собой гарпун, когда она осеклась. — Что случилось? — Я бросился вперед и увидел, что удилище Фидоруса распрямилось над транцем, а леса расслабленно свисает в воду. — Сорвалась? Скаут посмотрела на меня, вращая глазами: — Это была не акула."