Один Бог знает, насколько это странно для меня — видеть тебя здесь после всего, что случилось.

— Что это означает? Он посмотрел на меня. — Ничего. Ничего, кроме того, что он зашел слишком далеко. — Фидорус вернул мне послание Эрика Сандерсона Первого. — Он был хорошим человеком. То есть это ты был хорошим человеком, когда ты был им. Это может показаться тебе странным. Один Бог знает, насколько это странно для меня — видеть тебя здесь после всего, что случилось. — Да, могу себе представить. — Знаешь, мне хотелось бы познакомиться с ним до того несчастного случая. До того, как она умерла. — Мне тоже. — В то время, когда он явился ко мне, он был таким грустным. — Он бы все сделал, чтобы спасти ее, правда? — Да, думаю, так оно и есть. Это те же чувства, что ты испытываешь к Скаут? Когда чей-нибудь вопрос звучит как гром с ясного неба, страж разума вздрагивает от неожиданности. Когда такое происходит, наш мозг отвечает прежде, чем разум успевает запереть ворота, поднять мост и крикнуть: «Не лезьте не в свое дело!» Иногда мозг удивляет своими ответами всех, в том числе и самого себя. — Да. Я хочу сказать… Может быть, если бы все шло, как прежде, и если бы это не было… — Я стиснул зубы, чтобы удержать хлынувшие слова. — Но все оказалось ложью. Какое теперь имеет значение, что я испытываю, если чувства не были искренними? — Она приходила повидаться со мной, после того как вы с ней поговорили. — Знаю. — Я старался, чтобы мой голос звучал так, словно мне все равно. — И что же она сказала? — Что мне самому следовало бы знать. Она сказала, что любая ситуация содержит в себе нечто еще, кроме набора фактов. — Фидорус подумал. — Только она выразила это, естественно, по-другому. Он улыбнулся. Я хотел узнать больше, но не хотел его расспрашивать. Слова застряли у меня в горле, а потом время для расспросов прошло. Воцарилось неловкое молчание. — Мне надо было тебя остановить, — сказал Фидорус. — Я имею в виду Эрика Сандерсона Первого. — Не думаю, чтобы вы могли что-нибудь изменить. — Я позволил своим чувствам встать у меня на пути и в итоге не сделал всего, что мог, чтобы спасти ситуацию. А сейчас признаюсь: с тех пор не было ни дня, чтобы я об этом не жалел. — Она лгала мне, — сказал я. — Все это было сплошной ложью. Как бы я смог теперь ей поверить, даже если бы захотел? — Ты спрашиваешь об этом у меня? — Мне больше спросить не у кого. — Тогда, может, тебе лучше вообще ничего ни у кого не спрашивать, а хорошенько подумать обо всем самому? Я промолчал. — Время уходит. — Фидорус снял очки и потер их о рукав. — Жизнь — штука слишком неопределенная. Нельзя оставлять важные вещи непродуманными. Он посмотрел по сторонам и, увидев еще одну подушку у стены, подал мне знак принести ее и сесть. Я так и сделал, положив свой пакет на пол и скрестив ноги рядом с ним. — Сегодня ночью нам всем предстоит немало работы, но, по-моему, крайне важно, чтобы ты еще до этого понял, кем ты был и кем ты стал. Я посмотрел ему в лицо — в его очках отражались свечи. — Когда ты… Когда Эрик Сандерсон Первый явился ко мне, он был не в своем уме, убит горем и одержим. Мне следовало бы сразу отправить его обратно, но я и сам был не в своем уме, одержим и думал только о том, чтобы передать кому-то свои знания. Я никогда бы не открыл тебе столь опасные истины, но у меня оставалось мало времени и не было другого ученика. Я был совершенно одинок в своих прозрениях. Я подумал обо всех тактических приемах выживания, которые Первый Эрик изложил мне в своих письмах. Он указывал, что всему научился у Фидоруса, но только сейчас до меня дошло, что я никогда не задумывался о том, где бы мог научиться им сам доктор. — Очень долгое время, — сказал Фидорус, — на свете существовало одно тайное общество, школа лингвистов, логографов и каллиграфов. Когда я к ним присоединился, они назывались «Группа двадцать семь», но прежде их общество называлось «Бюро языка и типографии»."