Тамара Рогова

— Что это означает? Он посмотрел на меня. — Ничего. Ничего, кроме того, что он зашел слишком далеко. — Фидорус вернул мне послание Эрика Сандерсона Первого. — Он был хорошим человеком. То есть это ты был хорошим человеком, когда ты был им. Это может показаться тебе странным. Один Бог знает, насколько это странно для меня — видеть тебя здесь после всего, что случилось. — Да, могу себе представить. — Знаешь, мне хотелось бы познакомиться с ним до того несчастного случая. До того, как она умерла. — Мне тоже. — В то время, когда он явился ко мне, он был таким грустным. — Он бы все сделал, чтобы спасти ее, правда? — Да, думаю, так оно и есть...

Может, здесь порхали белые мотыльки, сделанные из папье\\u0002маше и вылетающие из уголков глаз, стоило только смежить веки? Мотыльки, свободные от причинно-следственной зависимости, той самой, что губит их в иных местах? «Что? Белые мотыльки? Проснись, Эрик». Я потер лицо руками, чтобы прийти в себя и прогнать из головы туман. Встал, натянул на себя куртку и тихо закрыл дверь. Мне требовались ответы. Вот почему я не мог уснуть. Клио Аамес, людовициан, Эрик Сандерсон Первый. Лишь один человек способен был прояснить мне суть событий. Вещи, найденные в спальне Эрика Сандерсона Первого, я уложил в...

Работа над научным текстом мало походит на поведение женщины, снедаемой беспокойством об одном из своих пациентов, не так ли? Собственно, если она была настолько уравновешенной, что могла усесться за рабочий стол и писать обо мне — я остановился у двери и полез в карман за ключами — в чисто академическом тоне, то мне, вероятно, не следует зацикливаться на чувстве вины, но… Но… Мой мозг переключился и бросился вдогонку за происходящим. Я посмотрел на ключи, которые держал в руке, затем на дверь перед собой. На протяжении последних десяти минут я шел как в тумане, позволив своим мыслям плыть по течению, меж тем как тело мое двигалось на автопилоте...

Всего два дня во внепространстве, и я обязана ходить и проверять, все ли его туннели запечатаны, потому что сейчас сезон миграции каких-то мальков? Где он, кстати? — Она посмотрела на пустой контейнер, по-прежнему стоявший посреди комнаты. — И где Иэн? — Не знаю. — Что случилось? Все в порядке? Но я уже заметил в ней то, что искал, потому что знал, что мне надо найти. Я увидел это в напряженных уголках ее губ, услышал в незначительных паузах между словами. Мне было ясно, что именно она скрывает. Я сидел, глядя на нее, и ничего не говорил. Волна замешательства прошла по ее лицу, затем ее глаза медленно, миллиметр за миллиметром, расширились...

К счастью, когда настало время, то позади себя я ощутил лишь слабое сопротивление. Преодолевая его, я тянул свой рюкзак очень, очень осторожно, и с шуршащим трепетанием легкого бумажного мусора он обогнул угол без каких-либо осложнений. Новый туннель оказался немного выше и шире старого, и через несколько минут ерзанья я обнаружил, что время от времени могу перемещаться на четвереньках. Скаут, должно быть, поползла таким же образом, потому что ее рюкзак стал двигаться быстрее. Довольно скоро туннель делал закругленный поворот на девяносто градусов вправо. — Эй, то ли я спятил, то ли мы направляемся… — Вниз, да...

— Откуда ты знаешь? Что-то меня подбивало — скажи ей. Скажи, что почувствовал, когда впервые ее увидел, скажи о татуировке на ее большом пальце, о том, как твои руки в точности знали, когда и где к ней прикасаться, как вам обоим удалось с самого первого раза так приладиться друг к другу. Она должна думать о том же. Прямо сейчас она сама об этом думает: это, мол, словно бы… «Стоп, — сказал я себе, — не сегодня». — Я это просто чувствую, — сказал я. Она прикинула мои слова на вес. — Ты это просто чувствуешь? Ты знаешь это в своем сердце? Вроде этого? Она пыталась дразниться, но позади иронии так и выпирало любопытство, вопрос был слишком честным, и его честность сводила шутливость на нет...

Мы оба усиленно ворошили костер. Прошло какое-то время. — Итак. Как долго ты пробыла здесь, внизу? — Четыре года. — Боже, срок-то немалый. — Да нет. Ни капельки, как подумаешь, сколько мне здесь еще торчать. — Ты, должно быть, страшно по ним скучаешь. — По семье? Ну да, я вообще по всему скучаю — по друзьям, по всякому барахлу, по прохладным барам, в которых каждого знаешь… У меня были занятия, музыка, одежда — между прочим, очень-очень классные вещицы — и, о господи, всякая всячина для ухода за волосами. Были любимые напитки и блюда, любимый телесериал. Вся эта ерунда, обычная человеческая ерунда,...

Я пошел за поддонами. * * * Костер разгорелся, отбрасывая тени. Мы открыли банку бобов и стали поочередно обмакивать ломти хлеба в оловянную миску Скаут, служившую нам для совместной трапезы. Я сказал, что надо бы попробовать поджарить хлеб на костре, но Скаут улыбнулась и помотала головой. — Поджаривать хлеб на открытом огне. Звучит, как нечто самое древнее в мире, правда? Но ты только спроси хоть у кого-нибудь, кому приходилось попробовать. Я стал гадать, не пытался ли когда-нибудь Эрик Сандерсон Первый поджарить хлеб на костре рядом со своей палаткой на Наксосе. Не делали ли мои руки подобной...

Как бы ни досаждала мне сидящая рядом девушка, она не была просто девушкой. Распевая и барабаня себя по коленям, Скаут являлась силой, маленькой волной яркой энергии, катившейся через темный мир внутри моего старого желтого джипа. Сомнительно было, чтобы хоть что-то могло остановить девицу, вот так поющую и барабанящую. Happy Mondays сменились Fun Lovin' Criminals, [25] а те сдались Гэри Ньюмену, [26] который наконец уступил эфир местным новостям. Скаут при этом сказала «Фу», после чего принялась крутить ручку приемника. — У меня еще один вопрос, — сказал я. — Выкладывай. — Откуда ты знаешь все эти подробности обо мне? — Женская интуиция...