Погоди!

– Встречаемся каждое утро в семь на крытой беговой дорожке. – Лады. – Постарайся не кричать, когда я буду ломать тебе кости. Меня это бесит. Плакать можно, это ничего. Он просто-таки покатился со смеху. Я не поняла над чем. В моих словах не было ничего смешного. – Усек, – сказал он, тщетно пытаясь сдержать улыбку. – Кричать нельзя, плакать можно. – Ты когда-нибудь держал в руках оружие? – Нет. – Особые навыки есть? – В технике неплохо разбираюсь. – В технике? – с недоумением повторила я. – Где ты видел в трущобах компьютеры? – Я не из трущоб. – Произнося это, он понизил голос. Я моргнула. – Ты из рико?.. – Никто так не выражается, – усмехнулся он. – Просто Остин. Да, никто так не выражался – никто из рико. А снаружи, в трущобах, мы пользовались испанским словом, которое переводилось как «богачи» и относилось к зажиточным городским районам. Я быстро оглядела спортзал. Из рико было несколько рибутов, но они явно находились в меньшинстве. Я ни разу не обучала таких. Мой последний стажер, Мария Сто тридцать пять, выросла на улицах Ричардса, и это ее закалило. Из трущоб выходили лучшие, сильнейшие рибуты. Двадцать два оказался с двойным изъяном. Я уже сомневалась, что выбрала бы его, если б знала о его происхождении. – Как ты умер? – спросила я. – КДХ. – Я думала, что в богатых районах уже ликвидировали вирус КДХ. – Почти. Я просто один из немногих счастливчиков. Я поморщилась. Умирать от КДХ было паршиво. Вирус получил свое имя от названия города, где находился первичный очаг эпидемии – Килл\\u0002Девил-Хиллз, что в Северной Каролине. Это был мутировавший штамм респираторного вируса, который часто встречается у детей. За несколько дней он уничтожил большую часть человечества. – Меня отвезли в больницу в трущобах, потому что не могли позволить себе лекарства, – продолжил он. – Идиотизм какой-то. Всем было известно, что КДХ процветал в трущобах. Там никто не вылечивался. – Ну да, они были в отчаянии. И не понимали… – Что посылают тебя либо на смерть, либо на отбор. – Да. А ты как умерла? – спросил он. – Меня застрелили, – ответила я. – Еще что умеешь? – Пожалуй, ничего. Погоди! Сколько тебе было лет, когда ты умерла? – Двенадцать. Не обо мне речь. – Кому понадобилось стрелять в двенадцатилетнего ребенка? – удивился он с невинностью человека, который провел всю жизнь за прочными стенами, где не случалось ничего плохого. – Не обо мне речь, – повторила я. Да и какой смысл вдаваться в детали? Как объяснить жизнь в грязной лачуге с родителями-наркоманами, которые вечно орали и били меня, будучи на ломах? Богатому сынку не понять."