Точно так же рассказчик «Записок из подполья» Достоевского страдает от деятельности собственного разума

То, что я назвал «фетишизацией» аутентичности, может также
проявляться в виде ее мнимой противоположности, в форме отрицания глубины или определенного скольжения по поверхности -
это, конечно, общее место «популярного» постмодернизма. «Глубина», которую можно назвать рефлективностью, либерализм, разум
воспринимаются как способы ухода от ответа, повод к бездействию,
как вялое месиво. Точно так же рассказчик «Записок из подполья» Достоевского страдает от деятельности собственного разума; он
стремится к глупости как средству задействовать аутентичность,
то есть добровольно, по своему собственному желанию. Этот самоуглубленный характер сторонится обещаний рациональности, либерального гуманизма и прочих теоретических спекуляций; привлекательность самоанализа воспринимается как нечто дьявольское,
ложное и неумолимо фальшивое. Поверхностность - вот путь к технологическому и политическому прогрессу; это, например, простое
объяснение экономического успеха Америки и то, что вызывает
у европейцев зависть, но еще и чувство превосходства. Америка освободила себя от багажа европейских метафизических неврозов: таких, по меньшей мере, как восприятие европейского положения дел,
как я назвал его, «метафизическая невинность» - вариант слотердайковского «просвещенного ложного сознания», которое желает
потери памяти как катализатора индивидуального волеизъявления.
Противоположность между «активной» поверхностностью и «бессильной» аутентичностью в центре внимания главы 3 - противоположность, которая, как отмечено выше, всецело проявляется в виде
выбора между добродетелями энергии и глубины. Она изначально
рассматривается со ссылкой на исторические и культурные отношения между Америкой и Европой. Кроме того, эта противоположность, выстраивающая отношения между политикой и метафизикой,
скрыта за их желанием объединения и, следовательно, определяет
природу и пространство политической сферы в условиях постмодерна. В этой главе я уделил пристальное внимание случаю нацистского военного преступника Адольфа Эйхманна (предмет эссе Ханны
Арендт «Эйхманн в Иерусалиме»), чья защита на судебном процессе
в 1961-м основывалась на вере в чистоту его внутренних мотивов; он
ссылался на категорический императив Канта, оправдываясь в том,
что выполнял приказы фюрера. Его очевидная неспособность осознать чудовищные последствия своего «прилежания» породила в голове Арендт знаменитую фразу «банальность зла». Эйхманн - только
одна из рассматриваемых в этой главе фигур, разрываемых моделью
поверхностности/глубины человеческой субъективности, другая -
Рамо, племянник известного композитора и протагонист философского диалога Дидро «Племянник Рамо». «Банальность» Эйхманна
неотделима от его «глубины», в то время как основательность Рамо
неотделима от его явной поверхностности. Если мои намерения относительно оппозиции между энергией и глубиной, кажется, могут
показаться «деконструкцией», то это обманчивое впечатление. У Эйхманна разрыв оппозиции имел место, несмотря на его намерения и его интеллектуально ограниченную способность понимания
путаных представлений. Пытаясь в поисках оправдания ухватить
свою сущность, Эйхманн похож на посредственного буквалиста, который следует идее субъективной глубины, свято веря в нее. Разрыв
оппозиции у Рамо, с другой стороны, - стратегия самосознания; Рамо
отдает себе отчет в «абсолютной отчужденности» слов и представлений реального мира. Его слова представляют собой, как говорит
Гегель, «смесь полного расстройства чувств, абсолютного бесстыдства и превосходной откровенности»15. Как бы там ни было, Рамо -
не «деконструктивная» фигура, потому что он отвергает мир и его
законы более основательным путем, чем тот, на который способна
деконструкция. Рамо реализует полное противодействие миру, даже
когда он продолжает жить и разглагольствовать в нем.
Эта глава предваряет критическое рассмотрение деконструкции
с точки зрения политики в противовес точке зрения метафизики16.
Если деконструкция - это критический процесс, применимый только к концепциям, имеющим чисто культурное происхождение -
противоположности высокого/низкого, поверхностного/глубокого,
речи/письма и т. д., то по меньшей мере в политическом смысле для
нее нет ничего более полезного и уместного, чем состояние усиленного культурного невроза, связанного с использованием языка. Деконструкция не дает ни возможности, ни места для развития политической программы. Она представляет собой вид онтологической
серьезности - условия метафизической необходимости, которая
мешает политической активности. Племянник Рамо олицетворяет
собой более комплексную стратегию: он пластичный, загадочный,
дерзкий; сверх того, он политическая фигура, поскольку он успешно
поднялся до освобождения себя от принуждения метафизики.
В главе 4 я рассматриваю идею «срединного пути» как стратегию для разрешения явного конфликта интересов, такого как
оппозиция энергии и глубины, описанная выше, которая, надо
сказать, является также оппозицией политики и метафизики. Оппозиции, аналогичные этой, проявляются в различных формах,
одна из них - «неразрешимое противоречие», которое пролегает
между областями возможности и аутентичности. Его Деррида описал как «тупик», особенно применительно к политической сфере17.
Другая оппозиция - романтический выбор, с которым сталкивается
самозваный интеллектуал: между «одиноким и возвышенным»
курсом на теоретическую абстракцию или отрешенным экзистенциальным одиночеством в пользу участия любой ценой, невзирая
на запутанные компромиссы, - курс, который интеллектуал рассматривает как капитуляцию перед обществом