О Манилове разговор особый. О нём исследователи говорят почти что с придыханием как о замечательном художественном открытии Николая Гоголя. «Маниловщина» — полуслово-полутермин — явление, удачно названное писателем и получившее социально-политическое наполнение в ленинской публицистике, отчего в советские времена употребление его было признано безусловно полезным в идеологической борьбе с инакомыслием.
«Маниловщина», озвученная Лениным как сатирическое обобщение самых различных форм оппортунизма, политической дряблости, идейной бесхребетности, во-первых, способствовала тому, что в литературоведении восторжествовало именно сатирическое прочтение произведения Гоголя-комика, во-вторых, отодвинула на второй план фигуры других помещиков, не получивших ни своего определения как явления в книге писателя, ни высочайшего благословения из уст родоначальника советского литературоведения, отца и учителя, первого советского специалиста в области языкознания.
Собакевичу в этом отношении, можно сказать, немного не повезло. Ленин, как известно, клеймя звериную жестокость черносотенцев, называл их Собакевичами, но широкого распространения образ-сравнение не получил. Может потому, что тема оказалась довольно скользкая; может оттого, что вторая параллель, связанная с «кулацко-медвежьей хваткой», после искоренения «кулаков как класса» тоже перестала быть злободневной.
«Крепколобая» Коробочка, озабоченная копеечной выгодой, какой она и распорядиться толком не может — деньги просто складываются в пестрорядевые мешочки, — в глазах гоголеведов осталась просто «проклятой старухой», которая по своему умственному развитию кажется ниже всех остальных помещиков.
Поистине «историческому человеку» Ноздрёву («Ни на одном собрании, где он был, не обходилось без истории»), мастеру «лить пули», лгуну по призванию, плуту и скандалисту пришлось ограничиться у специалистов сравнением с бесшабашным поручиком, идущим на штурм неприступной крепости.
Когда же заходил разговор о Плюшкине, завершающем собой галерею помещичьих мёртвых душ, в работах исследователей Николая Гоголя возникали сами собой напрашивающиеся ассоциации с персонажами произведений Плавта, Вильяма Шекспира, Жан-Поля Мольера, Оноре де Бальзака, Александра Пушкина. Тема скупости, одна из популярнейших в мировой классической литературе, позволяла нашим литературоведам если не доказать, что Россия — родина слонов, то признать, что русская литература, отказавшись от абстрактно-моралистического истолкования скупости, присущего зарубежным писателям, смогла сделать то, что им оказалось не под силу: показать (сначала Александр Пушкин, потом Николай Гоголь) социальные истоки этой страсти и, разумеется, её последствия. Ещё бы, «зловещий симптом неизлечимой, смертельной болезни, которой заражён крепостнический строй», предел распада человеческой личности, «прореха на человечестве» — это вам не какой-нибудь Шейлок или Гобсек.
А сам Чичиков? «Подлец!» — коротко и ясно скажет о нём Николай Гоголь.
«С гениальной художественной прозорливостью Гоголь показал не только разложение феодально-крепостнического строя, но и ту страшную угрозу, которую нёс народу мир Чичиковых, мир капиталистического хищничества».
Долгие годы эти жутко прозорливые слова будут торжествовать в советском литературоведении, забывшем классические слова про краткость, которая сестра таланта. Потом в добавление к ним можно будет прочитать ещё столь же глубокомысленный пассаж:
«В «Мёртвых душах» Гоголь отразил тревогу передовых сил русского общества за исторические судьбы своей страны и народа».
А иные истолкователи «Мёртвых душ» предпочтут выразить удивление по поводу того, как это отъявленный и прожжённый плут вдруг доверился Ноздрёву, так ему сразу и ляпнул насчет мёртвых, Манилову, который может брякнуть о мёртвых совсем не по-деловому и там, где это совсем не нужно, или Коробочке, которая вовсе не понимает, что на свете происходит, и простодушно — одно слово дубинноголовая — отправляется в город, чтобы разузнать, не продешевила ли она мёртвых?
Действительно, как это Чичиков, уже погоревший на таможне, допускает такую промашку? Ему бы аккуратненько попытаться скрыть, затушевать свою истинную цель, а он… Не стоит только забывать, что не будь в поэме множества нелепейших ситуаций, поступи Чичиков иначе, более мастерски, подстрахуйся тут и там, обстряпай всё чин-чинарём, и не было бы у нас возможности читать гоголевские «Мёртвые души», а у самого автора — их написать.