— Здравствуйте вам в вашей хате! Купрановы мы, — и в комнату,

Все были чем-то заняты. А мама всё не возвращалась.К конторе подъехал знакомый киргиз, «кант бала!» — помахал мнерукой и вошёл внутрь.Может быть, всё-таки нужно и мне пойти туда и поискать маму?Из барака вышел очень красивый человек: улыбка во всё лицо, глазасиние-синие.— Здравствуй, я Кравченко. Маму ждёшь? Она придёт после вечернегонаряда. Иди пока домой. Я скажу, что ты её там ждёшь. — И ушёл вконтору.Странно. У мамы нет никаких нарядов, да и оба «знакомца» былиодеты совсем обычно. И музыки не слышно. На маскарад не похоже. Оченьстранная вещь — здешний вечерний наряд.Из труб в доме пошёл дым. Я открыла дверь в барак. В коридор изкомнат доносились голоса, большинство дверей были приоткрыты, ивкусно пахло едой. Очень захотелось есть. Мы завтракали рано утром уСавелия и больше не ели. Опустив голову и не оглядываясь по сторонам, япрошла в нашу комнату. На столе, завёрнутые в тряпочку, лежали двепривезённые утром лепёшки.Мама, уходя на работу, сказала, что одну съедим вечером. Приоткрывтряпочку, я понюхала лепёшку и слегка лизнула краешек. Очень захотелосьоткусить.Стыдно есть в одиночку нашу общую еду. Заглянула в мешок скукурузными початками. Откусить или отколупнуть зерно не получалось— очень твёрдо.Там же есть тыква. Вкусная, сочная! Открываю другой мешок. Лежат.Большие, толстые и, вероятно, вкусные. Вот только вынуть тыкву из мешкане удаётся — тяжёлая очень. Пошире открыла мешок и вцепилась зубами вжёлтый бок. Зубы соскользнули. Наверное, надо ещё больше открыть рот,тогда получится. Увы. Тыква никак не откусывалась: зубы скользили поповерхности, оставляя на коре едва заметные следы.Я не услышала, как вошла мама; я лежала на тыкве и пыталась её есть.«Господи. Господи, боже мой. Мой славный человечек, мой бедный,маленький голодный мышонок…» — прошелестело в воздухе.Рядом стояла мама. Вот она здесь — моя мама. Она пришла, она дома,её никто никуда не увёз! У меня всё ещё есть мама, моя замечательнаямама!— Мамочка! — обхватив её руками, кричала я, захлёбываясьслезами. — Я не боялась, а все они ругали меня кыз бала, я не ела этилепёшки, я их немножко лизала, и не отъедается тыква. И я не плакала… ия не трус… и я не жалуюсь… Вот…Положив руку мне на голову, а другой слегка поглаживая по спине,мама улыбалась.— Ну вот и славно. Сейчас мы что-нибудь придумаем, — прозвучал еёспокойный голос. Мама, как всегда, улыбалась, но губы у неё почему-тодрожали. — Ты знаешь, оказывается, здесь нет магазинов — ближайший вКара-Балты, и еды купить негде. И печку нам с тобой топить пока нечем, ноу нас есть целых две лепёшки, и сейчас я разрежу эту тыкву, помоги-ка мнееё вынуть. Ну что? Жив-жив, курилка?— Жив-жив.— Набрали воздуха, вздохнули, терпим. Всё хорошо.