Из всех трех областей труднее всего определить назначение авангардистской манифестации.

В эстетистских работах изолированность произведения от жизненной практики, характерная для статуса искусства в буржуазном обществе, стала
существенной частью его содержания. Лишь это позволяет произведению искусства стать самоцелью в полном смысле этого
слова. В эстетизме находит свое проявление общественная неэффективность искусства. Авангардисты противопоставляют
ей не искусство, оказывающее воздействие на существующее
общество, но принцип снятия искусства в жизненной практике. Однако такая концепция не позволяет определить назначение искусства. В случае с искусством, возвращенным в лоно
жизненной практики, нельзя говорить даже об отсутствии его
социального назначения, как было в случае с искусством эстетизма. Если искусство и жизненная практика образуют единое
целое и если практика носит эстетический характер, а искусство — практический, то определить назначение искусства
становится невозможно, поскольку утрачивается основополагающее для понятия «назначения» разделение двух областей —
искусства и жизненной практики.
Что касается производства, то, как мы видели, в случае автономного искусства оно осуществляется индивидуально. Художник производит как индивид, и его индивидуальность
понимается не как выражение чего-либо, а как радикальное отличие. Об этом свидетельствует понятие гениальности. Квазитехническое понимание исполнения произведений искусства,
к которому приходит эстетизм, противоречит ему лишь на первый взгляд. Валери, например, демистифицирует художественный гений, сводя его к психологическим мотивациям, с одной
стороны, и к владению художественными средствами, с другой. Напротив, теория Валери о гордости (orgueil) как силе, запускающей
и стимулирующей творческий процесс, реанимирует ключевое для искусства в буржуазном обществе представление об
индивидуальном характере художественного производства.17
В своих наиболее крайних проявлениях авангард противопоставляет этому не коллектив как субъект творчества, но радикальное отрицание категории индивидуального производства.
Когда Дюшан с 1913 года начинает подписывать предметы массового производства (писсуар, сушилку для бутылок) и посылать их на художественные выставки, он тем самым отрицает
категорию индивидуального производства. Подпись, которая
фиксирует индивидуальный характер произведения (тот факт,
что своим появлением оно обязано конкретному художнику)
и отмечает произвольный массовый продукт, оборачивается насмешкой над всяким притязанием на индивидуальную
креативность. Дюшан разоблачает не только художественный
рынок как институт, ценящий подпись выше достоинств произведения, под которым она стоит, но радикальным образом
ставит под вопрос сам принцип искусства в буржуазном обществе, согласно которому творцом произведения искусства
считается индивид.