Сегодня я хочу поговорить о том, как Франция вела дела в веке XVIII-м, когда эпоха колониализма и не думала завершаться.
В книге Саймона Шамы «Граждане. Хроника Французской революции» как что-то очевидное, звучит тезис о том, что для Франции революция началась в Америке.
Несмотря на то, что Шама британский еврей, книгу он издал в Нью-Йорке, поэтому она не лишена некоторых весьма комплементарных для американцев обобщений. Впрочем, тезис о том, что французское 14 июля происходит из американского 4 июля действительно весьма широко распространен.
Обычно в подтверждение этой мысли приводятся имена французских дворян, прошедших американскую Войну за независимость, а после этого бывших в первых рядах революционеров 1789-го года. Основной фокус внимания в подобных рассуждениях падает, конечно, на Жильбера де Лафайета – безусловную «суперзвезду» раннего этапа революции во Франции.
Настоящий идол романтизма – рыцарь-идеалист, молодой Лафайет бросился на другой край света, «чтоб землю в Гренаде крестьянам отдать» чтобы сражаться против самовластной тирании на стороне американских патриотов, а по возвращении домой увидел, что самовластная тирания терзает не только далекую Америку, но и его родную Францию.
Для «суперзвезды» Лафайет прожил слишком долгую жизнь, в конце которой однозначно продемонстрировал, что все его деяния 1789-го года и позднее были продиктованы стремлением посадить на французский престол представителя Орлеанского дома. Как только эта задача была выполнена, престарелый революционер тут же угомонился, для вида поддерживая лайком польских бунтовщиков, восставших против России.
Но все это было после Войны за независимость США. А вот обстоятельства того, как Лафайет (а за ним и многие другие) включился в американские дела, крайне занимательны сами по себе.
Итак, мы отправляемся в лето 1775-го года, в город Мец.
Лафайету семнадцать лет. Юный маркиз был полон романтических переживаний, по крайней мере, если верить его мемуарам. Так, Жильбер приводит эпизод из своего раннего детства, проведенного в Оверни, где в середине 1760-х свирепствовал так называемый «Жеводанский зверь». Этот зверь убивал скот, а также крестьян, чаще нападая на женщин и детей. До сих пор наверняка неизвестно, что это было за животное. Лафайет с непосредственностью подлинного аристократа признается, что в детстве симпатизировал именно зверю, восхищаясь его «свободой»…
Иными словами, как и многие романтики, молодой маркиз был совершенно жестоким и безжалостным человеком.
Кстати, в том же 1775-м году Лафайет стал масоном.
В Меце он оказался не просто так – летом 1775-го года в городе проходили учения драгунского полка Ноайль, в котором Лафайет служил лейтенантом.
Здесь Жильбер встретился со старым другом своего отца Шарлем-Франсуа де Брольи. Есть достаточно красивая версия о том, что Шарль-Франсуа взял под негласную опеку единственного сына своего друга маркиза Мишеля де Ла Файета, павшего в одной из битв Семилетней войны.
А еще Шарль-Франсуа был доверенным лицом Людовика XV и вел подковерную дипломатию по его приказу. Соответственно, можно смело утверждать, что этот человек был великолепно осведомлен о событиях, происходивших в мире. В Меце де Брольи исполнял обязанности губернатора.
Очевидно, в том году Мец вдруг стал главным курортом Европы, так как в то же самое время в этом городе оказался и младший брат британского короля Георга III, Уильям Генри герцог Глостерский. Со своим августейшим братом герцог находился в отвратительных отношениях едва ли не с самого детства, что не было ни для кого секретом.
8 августа 1775-го года де Брольи дал званный ужин, на который, среди прочих, пригласил юного маркиза де Лафайета и герцога Глостерского. На этом ужине герцог много и охотно ругал своего брата за его политику в североамериканских колониях. Он подробно рассказывал о «тех людях из Бостона» и их республиканских идеях.
Иногда упоминается, что этот разговор получил продолжение на следующий день, когда де Брольи, Лафайет и герцог Глостерский отправились на променад по крепостным укреплениям Меца. Якобы, прямо во время прогулки герцогу был доставлен пакет со свежими донесениями из Лондона. Герцог ничтоже сумняшеся вскрыл пакет и посвятил своих спутников в последние дела на Североамериканском континенте, где как раз происходило оформление Континентальной армии повстанцев и была в разгаре осада Бостона.
В своих мемуарах Лафайет пишет, что эти беседы изменили его жизнь. У честолюбивого дворянина появилась цель, а точнее возможность сразиться с англичанами.
Через Лафайета, который был в среде молодых аристократов вполне состоявшимся авторитетом и лидером мнений, эту цель обрели и многие другие. Например, де Сегюр, который позже будет послом Франции в России, де Ларошфуко, родственник Лафайета через жену последнего виконт де Ноайль…
Куда важнее горячих юных сердец были их финансовые возможности – Лафайет имел годовой доход в районе 120 000 ливров (и был одним из богатейших людей в стране), его друзья тоже отнюдь не были босяками. Выступление французских дворян на стороне американцев с их точки зрения вовсе не было этаким новым Крестовым походом. Вестфальское мироустройство было уже сформировано, понятие государства, суверенитета и производные от них понятия государственных интересов, патриотизма и даже нации уже оформились и легли в основу мировоззрения самой передовой части общества, к которой безусловно относились и молодые аристократы.
Лафайет и его друзья вознамерились биться с Британией в Северной Америке и далее везде – начиналась новая партия Большой игры.
Но так выглядела ситуация для Лафайета. А как она выглядела для двух других ключевых участников памятного ужина в Меце?
Герцог Глостерский никогда не славился глубоким умом. Он, кажется, и сам это понимал, а потому всю жизнь пытался стяжать себе славу на воинском поприще. Однако полководческим талантом Господь его так же обделил. Все, что оставалось Уильяму Генри, это вялые интриги против нелюбимого старшего брата.
Именно с этой целью герцог вел в окружении французских военных – очевидных и явных противников Великобритании – разговоры, которые больше пристали бы какому-нибудь Бенджамину Франклину, а не члену британской королевской семьи. Именно поэтому герцог так охотно поделился со своими французскими «друзьями» секретными сведениями из Лондона. Он хотел, чтобы дела в Колониях повернулись худо для Британии. Он хотел, чтобы действия его королевского брата обернулись провалом. Он хотел, чтобы после этого провала взгляды британской общественности обратились именно к нему – к человеку, который так стремился возглавить королевские войска в Северной Америке, но интриги короля помешали ему и навредили Британии.
Однако организатором ужина был не юный Лафайет и не интригующий герцог. Им был мастер «серой игры» Шарль-Франсуа де Брольи.
Считается, что при Людовике XVI де Брольи отошел от дел. Молодой король сторонился тяжелого наследия своего деспотичного деда Людовика XV и изо всех сил старался быть любимым. Де Брольи с его непонятной должностью порученца для теневой дипломатии в новое окружение короля не вписывался.
Однако люди такого склада и уровня не могут просто уйти на пенсию. Разумеется, Шарль-Франсуа держал руку на пульсе текущих событий, знал о недовольстве в североамериканских колониях Великобритании и понимал, что именно здесь открывается окно возможностей для реванша за поражение в Семилетней войне.
Понимали это и при дворе. Министр иностранных дел Верженн смотрел на дело американских колонистов с большим интересом. Разумеется, дело было не в идеях «отцов-основателей» или республиканстве – на это Верженну было плевать. Но это была возможность победить Англию и вернуться на то место, которое было утрачено Францией после Семилетней войны.
Однако Верженн понимал, что прямое вмешательство в Американскую войну на данном этапе будет ошибкой. В свое время я писал (1, 2, 3, 4), что ключевым сценарием большинства крупных европейских войн Вестфальской эпохи было формирование непропорциональных альянсов или выставление общим врагом одной из крупных держав. Франции доводилось бывать в роли общего врага, и больше французским элитам такого не хотелось.
Пока мятеж в британских владениях был внутренним делом Британии, и для получения возможности открыто вмешаться в конфликт Франции нужно было раздуть его, превратить мятеж в революцию, а революцию в полномасштабную войну на суше и на море.
Однако американские колонисты не были способны противостоять Британии в одиночку. Всего несомненного таланта Вашингтона не хватило бы для того, чтобы затянуть британцев в долгое изматывающее противостояние – юные США и зрелая Великобритания просто имели разные «весовые категории».
И тогда из Европы явились рыцари под знаменами с золотой лилией. Молодые французские аристократы, все как один уволившиеся из королевской армии или просто ушедшие в самоволку. Когда в 1779-м году Лафайет отлучился во Францию из Америки, ему даже пришлось целую неделю провести под домашним арестом за нарушение прямого приказа короля. Разумеется, домашний арест был абсолютно формальным проявлением опалы - одновременно Лафайет получил повышение в чине и впервые покорил парижскую публику.
Дело было не только и не столько в их военных талантах. Они везли деньги и ресурсы. Лафайет мало того, что употреблял на американское дело значительную часть собственных доходов, так еще и стал «мостиком» для различных доброжелательных «донаторов», за которыми часто скрывалась грузная фигура Верженна. Не будет преувеличением сказать, что выживание американцев в первые три года войны, наполненные почти одними поражениями, и то, что они остались после этого в игре – это прямая заслуга Франции и ее неофициальных посланников.
И в этот момент становится понятна подоплека ужина в Меце. Де Брольи почти наверняка действовал не сам, а в сообщении с кем-либо из правительства. Возможно, с Верженном, а возможно, даже с самим королем.
Он выбрал в среде отпрысков аристократических фамилий именно того, кто мог на начальном этапе оплатить хотя бы собственное участие в войне, а также был способен повести за собой других. Де Брольи следил за этим юношей с тех пор, как погиб старший Лафайет. Знал его, знал его характер, сочетавший в себе романтическую смелость с хладнокровием убийцы.
Знал де Брольи и герцога Глостерского с его амбициями и неудовлетворенностью. А еще де Брольи знал, что Франция может и должна воспользоваться этой возможностью.
Оставалось только собрать этих людей вместе. И де Брольи смог это реализовать.
Есть информация, что он и сам охотно включился в американские дела. Разумеется, через Атлантику де Брольи не поплыл, ограничившись теснейшим сотрудничеством с Бомарше. Тем самым Бомарше, который написал «Севильского цирюльника» и «Женитьбу Фигаро», а также был одним из крупнейших спонсоров американских патриотов, поставив им амуниции на 5 000 000 ливров.
Когда Континентальная армия пережила тяжелую зимовку 1777-1778гг в Велли-Фордж (Лафайет, кстати, полностью разделил все ее тяготы с солдатами Вашингтона), стало понятно, что это уже не мятеж, и даже не революция. Это война, в которой Великобритания является агрессором.
План Верженна идеально сработал.
В феврале 1778-го Франция заключила с США официальный союзный договор, как с настоящим признанным государством, а летом начала войну против Великобритании. В 1779-м году в эту войну на стороне Франции вступила Испания, в 1780-м – Соединенные провинции Нидерландов. Россия заняла благожелательную к американцам позицию вооруженного нейтралитета. По ходу войны такую же позицию заняли Австрия и даже Пруссия, все еще приходившая в себя после «Чуда Бранденбургского дома».
Британия оказалась одна против всех.
Война закончилась в 1783-м году триумфом американцев и, разумеется, французов. Мирный договор был подписан, что характерно, в Париже.
Франция получила в Северной Америке максимально комплементарный и зависимый режим, благодаря чему смогла перехватить у британцев контроль над трансатлантической торговлей. Англичане лишились в Америке почти всего, кроме диких и крайне суровых канадских земель, на которых (в сравнении с утраченными Колониями) практически никто не жил. Более того, Франции удалось вернуться в Индийский океан, который после Семилетней войны казался потерянным навсегда.
Лафайет вернулся из Америки героем. Пока что героем одного мира – «Героем двух миров» ему еще только предстояло стать.
Де Брольи не дожил до конца войны – он умер в 1781-м году. Учитывая то, что произойдет с Францией всего через десять лет, можно сказать, что ему повезло.
Герцог Глостерский не преуспел ни в одном из своих начинаний и умер в самый разгар Наполеоновских войн в 1805-м году. Умер не на поле боя, а в Лондоне, хотя и носил формально чин фельдмаршала.
Почти все друзья Лафайета, отправившиеся за ним в Америку, последуют за ним и в третье сословие в 1789-м году. Тогда для них снова настанет звездный час, а Лафайет снова будет «суперзвездой» того представления, которое крупная аристократия устроит для того, чтобы посадить на место Людовика XVI герцога Орлеанского. Затем орлеанисты упустят контроль над толпой и радикалами, а якобинская диктатура отбросит Францию во тьму, из которой она будет выбираться еще около полувека.
Противостояние между аристократией и короной мне всегда казалось значительно более важной причиной революции во Франции, чем участие французов в американском республиканском эксперименте. Поэтому для меня тезис о том, что для Франции революция началась в Америке, звучит весьма сомнительно.
Зато вполне можно говорить о том, что Америка началась во Франции, на одном званном ужине в Меце.
***
Для желающих поддержать меня монетой номер карты Сбербанка: 4276 6300 1771 2483.
Также я пишу художественные произведения и публикуюсь на Litres. Моя авторская страничка для интересующихся.