Анализируя обмены, Аристотель заявляет, что эти взаимовыгодные сделки подразумевают «пропорциональную взаимность».

Очень трудное для восприятия, но оказавшее большое влияние обсуждение Аристотелем обмена сильно пострадало от его постоянной склонности мешать анализ с немедленным моральным суждением. Как и в случае взимания процентов, прежде чем высказываться о моральности обменов, Аристотель должен был проявить последовательность и выяснить, почему в реальной жизни совершаются обмены. Этого он не сделал. Анализируя обмены, Аристотель заявляет, что эти взаимовыгодные сделки подразумевают «пропорциональную взаимность», однако у Аристотеля остается характерно неясным, всем ли обменам по природе присуща взаимность или только пропорционально взаимные обмены поистине «справедливы». И конечно же, Аристотель никогда не задавался вопросом: почему люди добровольно участвуют в «несправедливых» обменах? И соответственно, почему люди добровольно платят проценты, если в действительности они «несправедливы»? Все запуталось еще больше, когда под влиянием пифагорейской мистики чисел Аристотель ввел неясные и вводящие в заблуждение математические термины в то, что могло остаться просто анализом. Единственным сомнительным достоинством этого вклада стало то, что он доставил множество счастливых часов историкам экономической мысли, которые всё пытаются впихнуть в труды Аристотеля современный изощренный анализ. Эта проблема усугубляется печальной тенденцией, имеющей место среди историков мысли, рассматривать великих мыслителей прошлого как обязательно цельных и последовательных. Это, конечно, серьезная историографическая ошибка; каким бы великим ни был мыслитель, он может впасть в заблуждение и непоследовательность, и даже иногда бредить. Похоже, что многие историки научной мысли просто не в состоянии признать этот простой факт. Известные слова Аристотеля о взаимности при обмене в книге V его «Никомаховой этики» являются ярким примером подобной тарабарщины. Аристотель говорит о строителе, который обменивает дом на обувь, сшитую башмачником. Он пишет далее: «...отношения строителя дома к башмачнику должны отвечать отношению определенного количества башмаков к дому или к еде. А если этого нет, не будет ни обмена, ни [общественных] взаимоотношений» <8(V)>. В самом деле? Каким может быть частное от деления «строителя» на «башмачника»? И тем более как можно его приравнять к отношению башмаки/дома? В каких единицах могут быть выражены такие люди, как строители и башмачники? Правильный ответ состоит в том, что никакого смысла в этом нет и что это упражнение должно квалифицироваться в качестве прискорбного случая пифагорейской квантофрении. Однако многие уважаемые историки усматривают в приведенных в данном отрывке надуманных построениях, что Аристотель предвосхитил трудовую теорию ценности, Стэнли Джевонса или Альфреда Маршалла.