Дорогие наши читатели!
Это продолжение статьи «…Не имеют ничего общего с официальными донесениями…».
Начало статьи читайте на нашем канале или по ссылке:
https://zen.yandex.ru/media/id/5e7da90638906d44f052c041/ne-imeiut-nichego-obscego-s-oficialnymi-doneseniiami-6082a774e2c7114111354526
Вторая часть: https://zen.yandex.ru/media/id/5e7da90638906d44f052c041/ne-imeiut-nichego-obscego-s-oficialnymi-doneseniiami-prodoljenie-60d04b822b35766a804ff640
Сохранилось превосходное описание Николая Михайловича, оставленное Манном. Константин Александрович вспоминал:
Из воспоминаний директора канцелярии Морского министерства
К. А. Манна о Н. М. Баранове
«…Мне доложили, что пришел лейтенант Баранов. В кабинет вошел молодой человек, брюнет высокого роста с тонкими чертами лица
и живыми, выразительными и проницательными глазами. Общее впечатление немного еврейского типа. Мундир с иголочки сидел безукоризненно, но свободно, без перехватов; видно было, что сшит
не военным портным, а хорошим статским. Все было пригнано
до степени совершенства, все блестело, но не кидалось особенно
в глаза: пуговицы с рельефными орлами, цепочка, брелочки, орден маленького Станислава и медаль в память войны 1853 года с изящно завязанной ленточкой. Длинные пальцы оканчивались отрощенными ногтями безукоризненной чистоты и округленности, а на мизинце, которым он обыкновенно указывал нужное на планах, картах и моделях при представлении их, ноготь особенно длинен и красовался перстень
с большой бирюзой.
Я помню, что тщательность и изящество его туалета, строго согласованного с формой, тогда же произвела на меня впечатление,
и эта отличительная черта никогда не покидала его. На работе,
в мастерской, в гостиной, в канцелярии он был всегда одет не только чисто, но изящно. Говорят, что во время сражения на “Весте” он был также одет безукоризненно и изящно.
С строгим соблюдением того тона, с которым подчиненный военного звания является к начальству, но вместе с тем с сохранением достоинства и с сдержанностью он лишь сказал, что управляющий министерством назначает его содержателем модель-камеры
и состоящей при ней модельной мастерской, что он приказал ему явиться ко мне, что он, Баранов, любит эту часть, готов работать
и явился за моими указаниями. Баранов с первого же раза произвел
на меня отличное впечатление. Было очевидно, что это человек умный, развитой, бывалый и ловкий.
Из моих расспросов, что он делал до сих пор, оказалось, что он плавал
на военных судах, потом был на коммерческих, затем был мировым посредником и опять явился служить в военном флоте… Человек очень умный и необыкновенно ловкий, с таким изящным, артистическим вкусом, он на лету хватал то, что не приходило ему самому в голову при устройстве вверенного ему учреждения, и развивал поданную ему мысль во всех деталях превосходно. Вести с ним дело было чрезвычайно приятно, легко, интересно, увлекательно… Через несколько времени, однако, как-то само собою сделалось, что я начал говорить про его объяснения: “Как он хорошо показывает казовый конец каждой вещи,
как он умеет пускать пыль в глаза”! Наконец, присмотревшись более,
в один прекрасный день я должен был сказать себе: “Да он просто лжет”. И сделав это открытие, я путем опыта убедился, что Баранов один из совершеннейших лжецов в мире, не стесняющийся размерами лжи до такой степени, что большинству лиц, имеющих с ним дело,
не приходило в голову, что он лжет, другие же допускали только,
что он привирает.
Между тем по части лжи он великий артист в полном смысле этого слова. Ловкость, с которой он пускает в ход эту ложь, поистине изумительна. Иногда в виде намека, полуслова, иногда в виде тонкой лести, вырвавшегося сердечного порыва, глубокого чувства, с которым он не в состоянии совладеть, Баранов бросал в обращение при удобном случае разные заметки, мнения, истины, небывалые факты, которые могли быть полезны ему или повредить тем лицам, которым ему было выгодно напакостить. Он не стеснялся размерами лжи в тех случаях, когда обстоятельств нельзя было проверить или он знал, что изобли-чить его невозможно и что изобличать его не стоит. Такая импрови-зация давалась ему необыкновенно легко, без малейшего изменения
в лице, без запинки, спокойно, с большою самоуверенностью расска-зывал он с большими подробностями то, чего никогда не было, и иногда мне казалось, что он сам верит рассказываемому; он извивался и ловко выскользал всякий раз, когда представлялось, что вот-вот его уловишь.
Эта несчастная слабость Баранова ставила меня к нему в ненормаль-ное положение. Я очень полюбил его за ум, способности, готовность услужить, наконец, доброту и великодушие к подчиненным, которых
он любил выдвигать вперед и награждать. Хлопоча о себе, он любил поделиться приобретенными выгодами с меньшей братией и был очень щедр. Но рядом с этим у меня сделалось привычкою, когда я говорил
с ним, всегда иметь на уме, не лжет ли он, или сколько в том, что
он сказал, солгано. Баранов лгал так умно и ловко, что ложь не только не внушала к нему отвращения, но даже в некоторых случаях была увлекательна и возбуждала неволь сочувствие. Например, как он был хорош на всевозможных международных и отечественных выставках, куда его назначали представителем от морского ведомства посреди всевозможных аферистов и благеров! Баранов всегда любил представлять себя большим патриотом, таланты которого возбуждают зависть и не признаются по достоинству».
К. А. Манну вторил и капитан 2 ранга С. С. Валицкий, в мае 1879 года писавший А. К. Сиденснеру:
«…Сколько я ни говорю с Барановым, но никогда не могу разобрать,
что он говорит правду и что он врет».
Надо сказать, что отмеченная Манном и Валицким «несчастная слабость» была у Баранова не единственной. Он также питал слабость
к интриге. По словам военного министра Д. А. Милютина:
«Лейтенант Баранов, способный, бойкий офицер, принадлежал к числу тех личностей, которых в школах зовут “выскочками”; он пробивал себе путь всякими выдумками, самыми разнообразными. Не довольствуясь добытым такими способами благоволением к нему морского начальства, он задумал подбиться к молодому наследнику, оказывав-шему особенное расположение к морскому делу и к морякам.
Его Высочеству внушили мысль, что он мог бы взять в свои руки ружейное дело, с которым артиллерийское ведомство не умеет справиться».
Другой мемуарист, Е. М. Феоктистов утверждал:
«…Обладал он замечательными способностями и энергией и мог бы
на всяком поприще оказать значительные услуги, если бы не одолевала его непомерная наклонность к интригам и фокусам, чтобы выдви-нуться вперед. Вообще в нравственном отношении это была незавид-ная личность. Вся его фигура, манеры, разговор отзывались чем-то неискренним; он способен был работать неутомимо с утра до ночи,
но можно, кажется, безошибочно предположить, что одушевлял его
не столько интерес к делу, сколько непомерное честолюбие».
Им вторит адъютант наследника престола, великого князя Александра Александровича, граф С. Д. Шереметев:
«Тогда еще он был в малых чинах и отличался напускною почтитель-ностью. Он появлялся к Цесаревичу с образцами каких-то ружей и,
как человек несомненно способный и дельный, очень искусно подошел
к больному месту: к разногласию Цесаревича с генерал-адмиралом
и с военным министром. Здесь начало его карьеры: сначала поручения
за границу по части перевооружения и по морским вопросам, а таким путем незаметно подошел он к добровольному флоту и тогда сочетался с Победоносцевым, изображавшим добровольного генерал-адмирала».
Упомянутые С. Д. Шереметевым «поручения за границу» были связаны, главным образом, с заказом «патронных гильз и капсюлей» в 1869 году, пистолетов системы «Galand» в 1870, а также устройством морского отдела русской экспозиции Венской всемирной выставки 1873 года.
В связи с организацией этой экспозиции проявился еще один недостаток Н. М. Баранова — наглость. «Наглое поведение Баранова с Шестаковым на Венской выставке» упоминал в своих письмах вице-адмирал
А. А. Попов. Государственный секретарь Е. А. Перетц отмечал в своем дневнике:
«Баранов, весьма многим обязанный Воронцову, позволяет себе в отно-шении к нему прямые дерзости. С тех пор как государь, по просьбе Воронцова, сказал Баранову, что полиция безопасности в загородных местах пребывания его величества принадлежит исключительно Воронцову, Баранов не только перестал бывать у последнего, —
а прежде он торчал у него чуть не в передней, — но даже написал ему прегрубо, что просит выслать в Петербург пять находившихся
в Петергофе лучших полицейских агентов…».
Примечательно, что Баранов высказал такое требование, не смущаясь тем, что оно подрывало безопасность его благодетеля — недавно воцарившегося Александра III.
Как ни странно столь опрометчивое поведение Баранова, ум которого отмечается мемуаристами, но его биография пестрит примерами бессмысленных столкновений с людьми влиятельными. Складывается впечатление, что раздутое самолюбие подавляло голос рассудка. Забываясь, он переступал грань допустимого. Впрочем, можно предположить, что Баранов сознательно шел ва-банк, испытывая судьбу. Во всяком случае, поведение Николая Михайловича в распре с руковод-ством морского ведомства не отличалось продуманностью.
Позднее, пытаясь в записке на высочайшее имя объяснить причины возникших разногласий, Баранов начинал издалека, утверждая, будто
еще в 1860 году «составил проект относительно приспособления судов Русского общества к военным целям — преимущественно крейсерской войне», а заодно предостерегая от увлечения броненосцами, выдержки
из которого на следующий год представил генерал-адмиралу. По словам Баранова: «Убедясь, что я не в силах заставить обратить должное внимание на государственную важность вреда России от броненосного судостроения, я помирился с мыслей своего бессилия».
Заметим, что упомянутые «выдержки» пока не найдены. Да и не было
в 1861 году еще весомых предпосылок беспокоиться о пагубности броненосцев для отечественного флота. К тому времени в России строилась (с мая по сентябрь) только небольшая железная канонерка «Опыт», все бронирование которой состояло из щита, прикрывавшего носовое орудие. Решение о «блиндировании» фрегатов «Петропавловск»
и «Севастополь» было принято, судя по всему, 29 октября, а заказ англий-скому заводу «Thames Iron Works Company» броненосной батареи «Первенец» состоялся 16 ноября 1861 года.
Увлечения броненосцами в 1861 году не могло быть, прежде всего, потому, что перспективы развития нового класса кораблей оставались туманными. Как говорилось в «Отчете по морскому ведомству» за 1860 год: «Имея в виду переходное состояние искусства морской войны
и неизвестность, из какого рода судов будут состоять в ближайшей будущности военные флоты, также вследствие недостаточности денежных средств, Морское министерство продолжало в 1860 году весьма ограниченное кораблестроение, рассчитанное таким образом, чтобы по мере выхода из линии нынешних судов, они свое временно были заменены новыми, хотя бы другого и притом большею частью меньшего ранга». Такое положение сохранялось и на следующий год. Толчком к ускоренной постройке броненосных кораблей, прежде всего мониторов, послужило вспыхнувшее в начале 1863 года Польское восстание. Именно тогда, в 1863–1864 годах, российский флот пополнился 10 мониторами, двухбашенной лодкой «Смерч», броненосными батареями «Первенец», «Не тронь меня», «Кремль», фрегатами «Петропавловск» и «Севастополь». Тогда же начались работы по строительству двухбашенных лодок «Русалка» и «Чародейка», броненосного корвета (затем переклассифицированного во фрегат) «Князь Пожарский», а на следующий год — четырех башенных фрегатов
и корвета «Минин». Такой всплеск броненосного судостроения, вызванный желанием что-нибудь противопоставить броненосцам Англии и Франции, отношения с которыми заметно ухудшились, впоследствии более не повторялся.
Продолжение следует...
© Р. В. Кондратенко
Перед Вами фрагмент сборника "Гангут" №61/2011
Ещё больше интересной информации и сами книги у нас в группе https://vk.com/ipkgangut
Друзья, если статья вам понравилась - поддержите нас лайком и/или репостом, напишите комментарий. Наш канал - молодой, нам очень важно ваше мнение и поддержка!