Тексты Владимира Гуги легко воспринимаются. Обыденные вещи окрашиваются в яркие, контрастные цвета. Короткая форма здесь не помеха, наоборот, действует, как ограничение пленочного фотоаппарата: каждый из 36 кадров уникален и ценен — это особая достоверная фиксация реальности. Скучно вам с Гугой точно не будет.
Пожилой соседке, что жила внизу, от меня досталось крепко. Звали её Анна Дмитриевна. Я её затопил, потом заморозил, затем снова затопил. И опять заморозил. Дело в том, что квартира, доставшаяся мне от моей родной бабушки, иногда наказывала меня за неуважение и невнимание к себе. Стоило мне надолго отлучиться или уйти в небольшой запой, как отчий дом устраивал мне «мстю»: отрывал гибкую подводку под раковиной или распахивал форточку в лютый мороз.
Последний раз мне пришлось держать ответ перед Анной Дмитриевной после того, как застывшая вода в стояке разорвала шаровые вентили, образовав течь. В переводе на житейский язык, это значило, что я затопил туалет Анны Дмитриевны. Какой-то дух квартиры, а может быть, и домовой открыл в моё отсутствие окно. Московские термометры в те дни показывали около тридцати градусов ниже нуля.
Делать нечего. Пришлось идти с повинной головой и умолять бабу Аню в очередной раз извинить за причиненные неудобства и нанесенный ущерб. Кроме того, мне предстояло установить в её уборной новые фанерные полки взамен размокших. В качестве дополнительной компенсации я предусмотрительно взял с собой рулет с шоколадной начинкой. Старушки любят сладкое.
— А я хорошо знал людей, — морочил я голову Анне Дмитриевне, прихлёбывая чай, — которые жили в этой квартире до вас. Это была классическая еврейская семья — очень старая прабабушка, пожилая бабушка, средних лет мама, молодая старшая дочь и младшая дочь — девочка лет шести. Я с ней дружил. Мужчин из этой семьи я почему-то не запомнил. Нынче мне сорок четыре. Следовательно, я бывал в этой квартире тридцать восемь лет назад. Уму непостижимо! И вот теперь я снова здесь. Сижу перед вами и вспоминаю жильцов, которых вы, уверен, не знали. Но они ходили по этому же полу и пользовались вот этой газовой плитой. Плита-то, замечу, всё та же, прежняя. Раньше бытовые приспособления делали на совесть, на века. Но теперь этой семьи след простыл… А я здесь.
Крохотная Анна Дмитриевна поправила парик, посмотрела на меня слезящимися топорно подведенными глазами и ни с того ни с сего брякнула:
— Умирать не хочется.
— Ну что вы! — я, как и положено в таких неприятных ситуациях, тут же начал суетиться, улыбаться и шутить. — Вам еще жить и жить. Вы такая активная…
Я задумался, подбирая концовку фразы, и выдал совсем уж неуклюжее завершение.
— … интересная женщина.
Анна Дмитриевна, словно не слыша меня, продолжила развивать мысль, которая видимо не отпускала её ни на минуту:
— Одну мою знакомую, — говорила она, — увозили в больницу. Она прекрасно понимала, что вернуться домой ей уже не удастся. Так вот, когда её выносили санитары, она всё кричала: «Не хочу в землю! Не хочу в землю!» И плакала. Вот и я тоже, видишь ли, не хочу в землю. Хотя кричать об этом на весь дом не собираюсь.
В ответ я понёс откровенную чушь:
— Помню, у прабабушки, что жила в этой квартире до вас, на подоконниках стояла целая армия кактусов. Как-то раз я увидел, что один кактус, похожий на арбуз с иголками, взял и расцвел… Представляете?
Когда я уходил из этого плотно занавешенного, насквозь пропахшего старостью дома, Анна Дмитриевна подошла ко мне и протянула две старых окаменевших конфеты «Каракум».
— Вот, возьми. Угости от меня своего сына.
— Спасибо, — сказал я и подумал, что рост Анны Дмитриевны вряд ли превышает рост той шестилетней девочки, к которой я тридцать восемь лет назад ходил в гости. Жаль, что я забыл её имя.
Где-то через полгода я снова поплёлся к Анне Дмитриевне. Вернее, не поплёлся, а побежал. С кексом. Мне надо было срочно сообщить ей важную информацию. «Понимаете, — хотел я ей сказать, — человек спит в среднем семь-восемь часов. И вот, что интересно: в течении этого времени он периодически видит сны, продолжительность которых составляет не более сорока минут. Возникает вопрос, где находится сознание человека или его душа в оставшиеся семь часов? А? А нигде! Просто человека в этот момент нет. Вообще, нет. Нигде. Вот и всё. Что же здесь ужасного? Вам совершенно нечего боятся».
Дверь открыл незнакомый смуглый мужчина лет тридцати. Он явно прибыл в столицу издалека.
— Я ничего не знаю, — пробасил он с легким южным акцентом. — Была сложная сделка, в которой участвовали сразу пять квартир и восемь риэлтеров. Кто здесь жил раньше, нам неизвестно. Но квартира нам сразу понравилась. Хороший район. Удобное транспортное сообщение. Да и соседи, я вижу, порядочные люди. В общем, мы довольны. Жалко только, что придется капитальный ремонт делать. Сами понимаете — бабушкина квартира.
Пока я слушал нового жильца, из-за двери в комнату то и дело выглядывала маленькая девочка. Наверное, дочка новосёла.
Читайте также:
Как я колол яйца. Современная проза
Однажды не в Америке. Современная проза
Читать все рассказы полностью в журнале "Формаслов"