Увы, улучшение всякий раз было кратковременным. Надежды Владимира Ильича, что он вот-вот избавится от своего недуга, не сбывались. Начались спазмы. Если он стоял на ногах и не успевал сесть или за что-то ухватиться, то просто падал на пол. Попросил расставить в его комнате кресла таким образом, чтобы в момент припадка он мог сесть в одно из них.
Двадцать третьего июня Ленин спускался по лестнице, чтобы выйти в сад, и упал, когда произошел мгновенный спазм: На помощь прибежал Петр Петрович Пакалн. Вызвал своих чекистов. Они на носилках отнесли больного в его комнату.
Крупская по-свойски поделилась с Зиновьевым: «Вчера Владимир Ильич сорвался, читал четыре часа подряд газеты — опять приключился припадок, а мы с ним стали уж мечтать о том, что будем делать зимой, и говорить о том, как хорошо, что всё прошло».
Ленин упорно не желал признавать себя больным. Вынужденно отстраненный от государственных дел, он живо интересовался всем происходящим вокруг.
К Надежде Константиновне в Горки приехал ее сослуживец по Главполитпросвету. Они уединились и долго беседовали. Ленин позвал сестру:
— Не знаешь, он уехал или еще здесь?
— Только что уехал.
— А его накормили? Дали ему чаю?
— Нет.
— Как, — воскликнул Владимир Ильич, — человек приехал к нам в дом, и его не подумали даже накормить, дать ему чая!
— Я думала, Надя сама сделает это.
— Надя! — Ильич был не очень высокого мнения о хозяйственных способностях Надежды Константиновны. — А ты-то что думала?
И тем более он не хотел, чтобы товарищи раньше времени списали его со счетов. 7 июля он отправил записку Сталину: «Врачи, видимо, создают легенду, которую нельзя оставить без опровержения. Они растерялись от сильного припадка в пятницу (30 июня) и сделали сугубую глупость: попытались запретить “политические” посещения…
Я чрезвычайно рассердился и отшил их. В четверг (29 июня) у меня был Каменев. Оживленный политический разговор. Прекрасный сон, чудесное самочувствие. В пятницу паралич… Только дураки могут тут валить на политические разговоры. Если я когда волнуюсь, то из-за отсутствия своевременных и политических разговоров. Надеюсь, Вы поймете это и дурака немецкого профессора, и компанию отошьете».
Тринадцатого июля Ленину разрешили прогулки. Но ему приходилось то и дело присаживаться и отдыхать на скамейках, предусмотрительно расставленных по всему саду. Иногда, не дотянув до очередной скамейки, он просто ложился на траву. Периоды почти нормальной жизни сменялись внезапными приступами загадочной болезни.
Четвертого августа он говорил с врачами и вдруг, вспоминала Мария Ильинична, «замолчал и стал жевать и чмокать губами. Правая рука и нога перестали двигаться… Владимир Ильич несколько раз делал попытку заговорить, но произносил лишь отдельные звуки и слова… По рассказам самого Владимира Ильича, он всё время был в сознании и понимал, что с ним происходит».
Он жаловался Троцкому:
— Понимаете, ведь ни говорить, ни писать не мог, пришлось учиться заново.
Его пытались чем-то занять, отвлечь от грустных мыслей. Приводили ирландского сеттера, но он остался равнодушным к домашним животным. Из Берлина прислали чемодан различных игр. Домашние садились рядом с ним и играли в домино. Он отказывался присоединиться. Учили его плести корзины из ивовых прутьев. Сплел одну, но это было занятие не для него.
— Если нельзя заниматься политикой, — решил Ленин, — буду заниматься сельским хозяйством.
Сказал, что надо разводить кроликов, и уговаривал Крупскую ими заняться. Попросил выписать из-за границы книги по кролиководству. С профессором Георгом Клемперером он обсуждал, как разводить кроликов.
В Горки доставили различные семена. Владимир Ильич с сестрой ходили по Горкам, «прикидывали и обсуждали, где что можно будет рассадить. Пусть ни один клочок земли не останется неиспользованным». Садовнику поручили разводить шампиньоны. Потом Ленин заинтересовался белыми грибами.