Если бы мы действительно могли знать будущее, захотели бы мы его знать? Полюбили бы мы кого‑нибудь, если бы точно знали, что через несколько лет будем его или ее ненавидеть? Разве мы не должны быть благодарны неизвестности за многое из того, что с нами происходит? Вспоминается прекрасная сцена из романа Дугласа Адамса «Автостопом по галактике», когда философы вышли на забастовку, так как гениальный компьютер должен был скоро и однозначно решить проблемы «жизни, Вселенной и всего остального», и мыслители начали бояться, что потеряют работу.
Аналогично дело обстоит и с неопределенностью. Разве существовали бы биржи, если бы люди заранее знали, что будет с ценами? Сколько денег (как много миллиардов долларов) было инвестировано в исследования будущей динамики цен на нефть? Кто угадает, будет богат. Несмотря на это, «попадание в яблочко» остается простой случайностью.
Разумеется, каждый желает знать, какая лошадь придет первая. Но если бы это было известно, то ипподром можно было бы тотчас закрыть. Мы часто недовольны тем, что будущее от нас закрыто, но именно благодаря этому мы переживаем много прекрасных моментов.
Очевидно, что ничего хорошего в знании грядущего нет. Не лучше было бы оставить будущее будущему и сосредоточиться на том, что «здесь и сейчас»? Ни в коем случае! Мысли о завтрашнем дне есть conditio sine qua non человеческого бытия. Без будущего жизнь не имеет смысла. Без него смысла не имеет и настоящее. Как пишет один из крупнейших чешских философов Ладислав Гейданек, «взгляд вперед, в ближайшее и самое отдаленное будущее необходим для правильного видения настоящего, чей истинный смысл проявляется в контекстах приходящих и только ожидаемых»[981]. Если мы хотим понять сегодняшний день, то необходимо заглянуть как в прошлое, так и в будущее, — сам по себе он никакого смысла не имеет.
Мы сталкиваемся с радикально открытым будущим и пытаемся как‑то решать свои судьбы. Апостолы непрерывного роста и пророки экономического Армагеддона располагают одной и той же статистикой. Одним экспертам, в соответствии с их природой, она дает надежду, у других же, наоборот, ее отнимает.
Теория когнитивной сети: континуум разума и чувства
Разногласий между разумом и чувствами в действительности почти нет.
Яна Хеффернанова[982]
Для меня всегда было загадкой, почему некоторые наши психические процессы мы приписываем эмоциям, а другие — разуму. А не лежит ли в их основе один и тот же принцип? Существует ли способ перебросить (воображаемый) мост через пропасть между рассудком и чувствами? Как преодолеть противоречие между субъективным восприятием и объективными фактами? Как, нако981 Hejdánek L. Básník a Slovo. Р. 57.
982 Heffernanová J. Tajemství dvou partnerů. P. 61.
нец, примирить религию, веру и мифы, с одной стороны, и науку, доказательства и парадигмы — с другой?
Первым шагом нашей заключительной медитации (придерживаясь терминологии Декарта) будет отказ от представления о существовании четкой дуалистической границы между рациональным и эмоциональным. Оставим в покое рассуждения Юма о том, является ли разум рабом эмоций или наоборот. Лучше попытаемся переосмыслить концепцию homo oeconomicus, чья беспрерывная максимизация полезности ведет к постоянной рациональной оптимизации. Вернемся к homo sapiens.
Может ли существовать система, в которой разум не противоречит ощущениям, чувствам и эмоциям, — единая конструкция, континуум, где все компоненты нужны друг другу и дополняют друг друга? Ведь в действительности не существует чистого восприятия, восприятия без рамок, установленных разумом и абстрактным мышлением, так же как не существует рациональной конструкции без перцептивного импульса. Все представляет собой лишь части единого рационально‑эмоционального континуума. Различие же между рациональными частями и их перцептивными двойниками заключается в степени засвидетельствованной рекурсивности, то есть в некоем эмпирическом или общественном подтверждении данного ощущения. Новые, оригинальные и нетривиально классифицируемые чувства представляются нам «мягкими» эмоциями, в то время как успешно засвидетельствованные (обществом) предстают перед нами как рациональные конструкции. А что, если «разум» — это всего лишь «затвердевшая» повторяющаяся эмоция, а эмоция — всего лишь «мягкое», или «молодое», рациональное размышление? Между этими двумя крайностями лежит целый ряд переходных «затвердевающих» и «стареющих» рационально‑эмоциональных ощущений, то есть точно определить, является ли реакция эмоциональной или рациональной, просто невозможно. Так как новые ощущения крайне субъективны и для многих из них у нас еще нет названий, то мы можем сомневаться в эмоциональной реакции как пока еще неустойчивой и плохо взаимодействующей со всеми остальными элементами системы.
Со временем опыт «объективизируется» (если неоднократно воспринимается большим количеством людей) и становится частью чего‑то, считающегося стабильным и объективным. В ранних культурах, когда общественно признанных рекурсивных, то есть затвердевших, эмоций было мало, это противоречие не было столь заметным, как сегодня, когда человечество уже убедило себя в истинности лишь определенных историй и концепций.
Возьмем крайний случай — математику как общепризнанную вершину рациональности (не имеющую де‑факто никакого эмпирического содержания, так как математика, в конце концов, представляет собой систему чисто абстрактных символов; свою реальную привязку к действительности она ищет лишь ex post, в применении, — например, в экономике или в арифметике). В момент нашего первого столкновения с уравнением факт, что один плюс один равняется двум, был для нас таким же эмоционально необоснованным и непонятным, как и любое другое новое ощущение. Даже математика первоначально была лишь эмоцией. И ей мы должны были учиться (как это делают младшеклассники по сей день). Только благодаря постоянному повторению и успешной общественной верификации вышеуказанного факта (что один плюс один действительно и всегда равняется двум) данная эмоция постепенно твердела, пока не превратилась в прочную и надежную, не требующую повторной проверки конструкцию, которой мы научились безопасно пользоваться. Эмоциональное восприятие за счет повторяющегося подтверждения «закалилось», стало рациональным.
Благодаря данной (полезной) абстракции концепция двух единиц, знака «плюс», цифры «два» и знака «равно» получила реальный смысл. Но мир сам по себе таких терминов не знает, их как таковых в нем нет (так же, как в нем нет никаких других абстракций). Никто из нас собственно чисел «один» или «два» в природе не видел. Мы могли видеть два яблока или две груши. Эти два набора кроме всего прочего объединяет числовой знак «два». Но никакая двойка сама по себе в мире не существует. Это тем более справедливо, если говорить о других математических символах (число «минус два», например). Нам необходимо понять смысл таких условных обозначений, научиться правилам обращения с ними и не забывать, что мы имеем дело всего лишь с символами. На самом деле импульсы реального мира мы воспринимаем в терминах абстрактных единиц, знаков умножения или равенства (число груш и яблок и их общее количество). Воспринимающий субъект создает интерпретационные рамки (в нашем примере — математические), через которые смотрит на белый свет, с помощью которых упрощает мир и считает даже, что так его можно понять. Следовательно, рациональность — это затвердевшие эмоции.
На противоположном полюсе опыта находится нечто совершенно конкретное, исключительное и субъективное. К примеру, пылкая любовь или дружба. В первый момент мы даже не можем классифицировать эти сильные эмоции, так как переживаем нечто совершенно новое и от всего отличающееся, для чего у нас буквально нет слов: испытывая глубокие чувства, мы теряем дар речи. (Слова возможны лишь в общественной системе, состоящей не менее чем из двух человек, убедившихся, что переживания каждого из них по одинаковому поводу сходны. Точнее, аналогичны их реакции на пережитое. Слова не возникают на основе единичного субъективного опыта.) Только позднее мы находим в наших ощущениях элементы, о которых мы уже слышали или читали. И тогда мы готовы (или вынуждены) довести обобщение нашего индивидуального и неповторимого переживания до уровня существующего термина, с которым сталкивались и другие члены общества. Ни одна любовь и ни одна дружба не похожи друг на друга; все субъекты, испытывающие такие чувства, воспринимают и ощущают их по‑разному. Тем не менее если чувства людей находятся в гармонии с эмоциями других членов общества, то каждый сможет для своего душевного порыва подобрать абстрактные слова, выражающие что‑то очень похожее. Субъективное переживание, таким образом, округляется до ближайшего, общего для всего социума словесного знаменателя. Хотя ни один заход солнца не похож на другой и каждый исключителен, свое восприятие мы способны обозначить единым термином, выражающим все наблюдаемые людьми закаты. Частота происходящего события вместе с потребностью обсудить впечатление от него формируют в определенных отношениях (никогда во всех!) повторяющийся опыт, получающий собственное имя и становящийся абстрактным понятием. То есть чем‑то утвердившимся, чем можно оперировать. Дело доходит до абстрактного (так как речь идет о языке) и объективного округления единичного субъективного переживания. Наш язык есть не что иное, как «лингвистическое округление» субъективных эмоций до ближайшего возможного понятия.
И даже такие сильные душевные ощущения, как любовь или дружба, со временем, после их многократного опытного подтверждения, становятся в какой‑то степени автоматическими. Затвердевают в рациональной форме. Экономист в данном случае мог бы говорить об инфляции переживания, в результате которой те же самые раздражители уже не «пронзают сердце» так, как в своей исходной, девственной форме. На место эмоции пришла рациональная уверенность, на которую можно опереться. Затвердевшая любовь не хуже и не лучше, чем молодая любовь. Это просто другая любовь, показывающая свою рациональную сущность.
Эмоция — это молодое переживание, еще не нашедшее свою рациональную форму (что, возможно, произойдет позднее). Это нечто, рождающееся из бессознательного восприятия и в исходный момент времени не существующее, так как для такого переживания нам пока не подобрать соответствующий абстрактный термин; только позднее оно становится тем, что мы можем классифицировать, с чем у нас есть взаимосвязь и чем мы уже способны оперировать. Из таких ощущений в сознании (индивидуума или общества) возникает общепринятая картина мира, прядется ткань реальности. Из хаоса безымянных однородных явлений рождается порядок, выражающийся в повторяющихся характеристиках (определяемых как разумные или хотя бы полагаемых за таковые).
А что, если разум и чувство имеют одинаковую основу (праэлемент)? Что, если они представляют собой два полюса одного и того же континуума? Вот как об этом пишет психолог Яна Хеффернанова:
Разногласий между разумом и чувствами в действительности почти нет; все наши речи содержат в себе не только рациональную аргументацию, но и эмоциональный заряд; за любым самым разумным высказыванием скрываются какие‑то убеждения, позитивно или негативно окрашенное настроение, скрытое желание… В нашей повседневной жизни одна эмоция обычно противостоит другой, к примеру страх против сострадания, когда страх или отсутствие сострадания маскируются, объясняются или оправдываются как чувства разумные, правильные и единственно возможные[983].
Многие мыслители различают эмоции устойчивые и неустойчивые. Первые часто бывают настолько стабильны, что их принимают за разум, создавая тем самым путаницу. Экономический интерес к собственной выгоде, например, кажется явлением совершенно рациональным, хотя речь идет лишь об устойчивой эмоции. Иначе говоря, хотя Библия и предупреждает об опасности любви к деньгам, но речь в первую очередь идет все‑таки о любви, то есть об эмоции (более того, об эмоции весьма позитивной), причем еще и par excellence (любовь!). Такую форму любви мы, безусловно, можем считать ошибочной или недостойной человека — но любовь остается любовью.