Трофимычу прихотелось выпить. Выпить ему хотелось нередко, а сейчас в особенности, – хотя бы остограмиться. В голове, как на лесопилке, где он был приставлен к пилорамам, – вроде бригадира, пилостава, механика. В общем, небольшая шишка на ровном месте. По всему по этому он считал ниже своего достоинства вот так вот придти в лавку и громогласно, через головы баб, сказать Ивану Матвеевичу, мол, заверни бутылёк, да черкни мою фамилию в своем гроссбухе. Причем, недавно каким-то райповским документом было крепко-накрепко заказано в долг, под запись, ничего, никому, ни под каким соусом не давать. А, может, на его счастье, в магазине никого и нет? Трофимыч шел ходко, тешил себя надеждой. Надежда растаяла, как дым. В лавке было с десяток женщин. Некоторые стояли у весов – эти возьмут и уйдут, им прохлаждаться некогда. Остальные же пришли сюда не столько что-то купить, а больше побазарить, посудачить, кости поперемывать, чужие паспорта поразбирать. Стоят себе и на все лады чешут и чешут свои дл