Утро нового дня втретило меня все тем же. Процедурами, завтраком, недовольной Ларискиной физиономией. Но , пережив столько д@рьма за столь короткое время, я становилась пофигисткой. Я же ещё не умерла, значит есть вариант все поменять, попробую это сделать сейчас, за это не расстреливают. И я, ожидая прихода массажистки и врачей на обход, раскачивала свою ногу разными способами. Она потихоньку начала сгибаться, а разгибаться не хотела по прежнему.
Я так была занята, что не заметила, как дверь в палату открылась, и вошёл посетитель. Самое главное было в том, что этот посетитель пришёл ко мне. Я подняла глаза и реально офигела. К тому времени я провела в больнице где то три месяца и уже усвоила, кто ко мне ходит. Коллеги по работе, очень редко и мама , через день, потому что больница далеко, и ехать туда-обратно, два часа. Все мои друзья приятели слились сразу, никто даже не пытался меня поддержать, я это приняла, как данность. Именно с тех пор, я не верю в дружбу, ни в мужскую, ни в женскую, ни в какую. По моему мнению, какое то крепкое чувство связывает тех, кто вместе воевал, и прошёл рука об руку и смерти, и боль, и страх. А для меня самый верный друг по умолчанию, это мама.
Мне было всего девятнадцать лет. Как вы думаете, сколько друзей у меня было? Правильно, до фига! Только куда делись эти друзья, когда мне по настоящему стало плохо? Куда то. Рядом со мной были мама и Степа, и врачи. Ну у Степы была любовь, а дружба в это время где была? Да нет её просто на свете, исключая экстремальные ситуации, как я выше сказала. Ты друг, когда ты выгоден, когда с тебя есть, что взять, а когда ты умираешь в реанимации, то взять с тебя нечего, поэтому никто к тебе не придёт. Или придут посмотреть на то, как ты из высокой статной красавицы превратилась в кусок мяса.
А до своей травмы я была девочкой с хорошей зарплатой, хорошо одетая в фирменные тряпки с барахолки. У меня всегда были деньги, которые можно было взять взаймы без отдачи. А ещё можно было попросить на свидание юбку, блузку, финское платье, джинсы, взять попользоваться косметику, побрызгаться духами, которые я тоже купила на барахолке. В общем, польза от меня была , и ощутимая. А ещё, я закончила математическую школу, и некоторым заочникам, да и очникам тоже, я влегкую могла решить за пять минут контрольные и домашки. А какую пользу я могу принести, лёжа без сознания в реанимации? Правильно, никакой.
Все забыли времена, когда я всем была нужна, да и меня тоже забыли, быстро и качественно, на раз. Ну да и бог с ними, мне сейчас было плевать на то, помнят меня или не помнят, ждут или не ждут, у меня была совсем другая задача, выкарабкаться из того д@рьма, в которое я умудрилась попасть, поэтому я сейчас и старалась сделать движения моей ноги полезными, и двигающими меня к победе коммунизма. И персонаж, который я увидела обескуражил меня. Это была мать моей типа лучшей подруги, Лариски, Анна Васильевна. Господи, к чему бы это?
Лариска была моей самой близкой подругой, и до, и ещё какое то время , после травмы. Но за три месяца , которые прошли с того страшного дня, она не разу не появилась в зоне досягаемости, ни разу не проявила какие то человеческие чувства, хотя бы в виде двух апельсинов и двух яблок. Она просто обнулилась, как все. В те времена я была наивной Иркутской девочкой, и всех оправдывала. Придумывала, что им страшно меня увидеть, что так переживают, что боятся заговорить со мной. Да им по фигу была и я, и моя ампутированная нога. А в тот момент смотрела своими , почти чёрными глазами на Анну Васильевну, и радовалась, наконец то вспомнили и пришли! Я ошибалась. Прислали совсем её не за тем.