Матильда долго разглядывала комнату, не важно, было это в тот вечер или не в тот. Впервые в Жизни она глотнула затхлый воздух

- Я думал, что все помню, так нет, в памяти есть провалы. Мы приехали до зари, и, однако, я проспал всю эту ночь, так и не увидев рассвета. Что мы делали в этот пропавший для меня день? Не помню, может, я тут же заснул и проснулся только вечером, зимой ведь ночь начинается рано.

…Матильда долго разглядывала комнату, не важно, было это в тот вечер или не в тот. Впервые в Жизни она глотнула затхлый воздух гостиницы.

Я спал на одной постели с отцом. Прижался к нему. Ночь выда-

лась ледяная, и даже сквозь шторы пробивался багрянец неба…

Матильда хотела закрыть ставни, но ставен не оказалось, были только простые шторы из кретона с наивным узором - огромными красными розами. Эта по-деревенски пестрая ткань отчасти вернула ей душевное равновесие. И Лоран, прежде чем лечь, прижался к амбразуре окна под прикрытием кретоновых роз, стараясь разгадать этот край, который отныне становился их отчизной. Прямоугольник окна выходил прямо в темноту. Одиночество, мертвая зыбь тоски - вот что увековечило в глубинах его памяти ночь приезда. Завод прятался за высоким забором. Из окна видно было только дрожащее северное сияние стали, подвижная и живая плоть, вписанная в небо. Шум поднимался снизу, из бездны, слышалось дребезжание колес по рельсам, свистки, пенье рожка, и, еще не видя титана, Матильда уже отдала ему своего мужа.

Проснулись они словно от толчка. Войско мрака брало штурмом город, черные легионы бились о стены. Вой сирены хлынул на крыши, бушевал в сетке улиц, сотрясал землю. Давид остался лежать в постели. Матильда вскочила, прижала к груди руку. Она вслушивалась в этот крик, в этот призыв к работе, тот же, что звучит, объявляя о стачке, бомбежках, о всех трагедиях войны и труда.

Она подошла к окну. В этот час искры в корчах туманов и дыма вздымались особенно высоко. Небесный свод был осязаемо-алым, и почему-то особенно назойливо выделялись коньки крыш. Фигура Матильды четко вырисовывалась на фоне багрового, медленно подступавшего потока, который месил и гнал пылающую пену вплоть до самого зенита. Даже в комнате их настигал кисловатый вкус газа. Отныне их хлебом насущным становился этот вкус.

- Да, горек их хлеб, - сказал Лоран, - именно горек хлеб тех, кто живет в поселке Портевен-Гийе. Цеха томасовской стали как раз рядом. Тамошние люди с полным правом могут сказать, что конвертеры ревут прямо в их столовой, и это не преувеличение. Ах, Қлэр, как же я грустил в ту ночь, но все-таки от нее осталось прекрасное воспоминание. Папа проснулся, взял меня за руку. Пожал ее и проговорил: «Ну как, Лоран, не боишься? Ведь это небо мое, родное». У него уже не было такого растерянного вида, как в Сен-Прива. Здесь, под багрянцем своего родного неба, проступил образ Давида - свободного человека.

XVI

- А твои друзья? - спросила, помолчав, Қлэр.- Помогли они те-

бе полюбить твою новую родину?

- Друзья? Қакие друзья? - Но ведь ходил же ты в школу, когда переехал в Сион? - Конечно, ходил, они сразу заметили мой южный акцент. Но этим здесь никого не удивишь. К тому же они не подначники. По-моему, им даже нравилось мое произношение.