Молоденьких девушек было предостаточно и в Сионе, но Қлэр в глазах Лорана была само воплощение неприступности.

К правым примыкают они в силу религиозных убеждений, к левым - как люди доброй воли.

Дансинг в парке, неподалеку от Оранжери, в центре Лимбурга, находился по соседству с кафе, куда сходились юноши и девушки из обеспеченных семейств. Все они были между собой знакомы. Мальчики и девочки пили только фруктовый сок. Здесь не было музыкального автомата, зато имелся стереопроигрыватель, шпаривший джазы.

Молоденьких девушек было предостаточно и в Сионе, но Қлэр в глазах Лорана была само воплощение неприступности. Она вполне могла выбрать себе мужчину, с которым ее разделяло бы какое-нибудь романтическое препятствие: двадцать пять лет разницы в возрасте, развод, но обязательно из Лимбурга. Однако Лоран знал, что понравился ей с первого своего слова, с первого своего молчания. Он не походил на молодых людей - завсегдатаев кафе «В парке». В этот вечер для Клэр наступила та минута, когда слова, имеющие разный смысл -- нравиться и погубить себя, нравиться и не доверять, рисковать, сметь,- чудесно сплавлены в одно единое слово. Прежде всего он был особенный, и лицо у него было особенное. Қаждое лицо сотни раз уже существовало в прошлом, и поколения вновь воспроизводят его, награждая добавочным грузом драм. Перед ней, как загадка, возникло лицо Лорана, сына Давида Ксавьери, выходца с Востока, и Матильды, крестьянки с Юга Франции. Казалось, именно слияние двух этих кровей дало ему высокий лоб под пепельно-белокурыми кудрями, именно оно проложило под скулами вмятину теней, которыми отмечен отцовский род в знак давних страданий, именно оно придало его глазам серо-зеленый блеск. Восходя вспять по отцовской линии, Лоран мог бы увидеть многих предков, неотличимо с ним схожих. Но он знал лишь материнскую линию, ибо она прочно пустила свои корни в незыблемую почву. Этому мужицкому корню он был обязан сильными кистями рук, удивительными при тонком запястье. И все те же французские предки наградили его широкими плечами, могучей грудью, передали ему свою физическую мощь, окрепшую за века покорного подневольного труда, который они предпочитали неверному существованию в чужих краях. Но сын Матильды наследовал беспокойный дух отцов, и с этим ничего нельзя было поделать. Видно, Лаверни были почвой, а эта чарующая грусть, пробегавшая вспышками по лицу Лорана, скрытность, мимолетная улыбка, какое-то странное обаяние - все это было даром Ксавьери.

VII

Именно воскресная скука придавала особую остроту воспоминаниЯм Лорана о Қлэр. Воскресенье в Сионе - самый длинный день недели. По улицам густо идут широкоплечие мужчины. Размахивают тяжелыми руками, удивляясь тому, что они праздны. Приходится один день в неделю жить вдали от станков, и люди не знают, куда себя девать. Если бы небезызвестный бес приподнял в воскресное утро крыши домов, он увидел бы, как крановщик со сталелитейного, голый по пояс, сидит у кухонного очага и пьет кофе, руки у него здоровенные, словно ляжки, а на груди хоть рожь молоти. Одним ударом кулака он может уложить соперника на месте. Но никогда сталевар не выйдет из себя, и ничего он не боится. Хозяева специально подбирают для работы на кранах людей, которые не ведают страха, которые проводят всю свою жизнь под океанский гул взрывов и, как кружку пива, проносят над головой товарищей до краев полный ковш, где отливают багрянцем сотни тонн расплавленной лавы.