Красота, она, конечно, мир спасёт, только Россию она что-то не спасает. Всегда как-то так получается, что там, где нужно истинное дело, русский человек зачастую ищет путь, не как лучше, красивее обычное дело исполнить, а как бы трудной работы избежать или как придумать мудрёный ход, после которого капитал в кармане, а само дело уже вроде бы и не надобно.
В этом смысле Чичиков не исключение, он вполне обычен. В любом случае Чичиков отнюдь не Хлестаков. Он скорее Остап Бендер. Потому что он не слуга случая. Чичиков этот самый случай сам придумывает и создаёт. Пользуясь тем, что окружающая его действительность предоставляет массу возможностей, самых невероятных, самых невообразимых, ничуть не менее странных, чем покупка-продажа мёртвых душ.
Пассаж, избранный Николаем Гоголем для сюжета бессмертной поэмы о плуте, и грустен, и смешон одновременно. Однако, приглядеться, в стране нашей многое и грустно, и смешно — по сию пору. Здесь и хаос, и неразбериха, и законы, «что дышло». Поэтому я не стал бы огульно расценивать поведение Чичикова, что встречается в современном литературоведении, как пародию на героику, а всю поэму и вовсе как некую гигантскую пародию на исторические события.
Если читать как фантастический или, что чаще бывает, как сатирический роман, то, конечно, можно всех и вся в «Мёртвых душах» принять за пародию. Однако произведение Николая Гоголя не роман, тем более не сатира, хотя комический элемент в нём и велик.
Но как быть с тем, что гоголевский смех, о чём мы слышим постоянно, «обладал огромной разрушающей силой»? По-прежнему, идти вслед за отблеском миража, будто пафосом реализма писателя было «отрицание безобразной действительности» во имя «идеала и красоты жизни»? По-прежнему, следуя методологии советского литературоведения, продолжать утверждать про Николая Гоголя, что «…он, разумеется, сознательно разоблачал порядки, которые насаждал несправедливый общественный строй России»?
«Мёртвые души» часто сравнивают с «Илиадой». Вы можете представить себе сатирическую, отрицающую безобразную действительность «Илиаду»? Или Одиссея в роли сатирического героя, наделённого огромной разрушающей силой? А ведь Николай Гоголь и в самом деле не возражал, когда его поэму сопоставляли с поэмой Гомера.
И ещё. Вам не кажется странным, что сатирическое, если его таковым считать, произведение помогало Виссариону Белинскому, будучи за границей, «отчитываться», как он признавался, «Мёртвыми душами», другими словами, снимать ностальгию по родине?
Сам Николай Гоголь, создававший поэму тоже за границей, стóит упомянуть, писал из Женевы:
«Теперь передо мною чужбина, вокруг меня чужбина, но в сердце моём Русь, не гадкая Русь, но одна только прекрасная Русь…»
Мне, признаться, трудно представить психологию писателя, говорящего о прекрасной Руси в сердце, но почему-то увлечённо берущегося за написание произведения, единственная цель которого, если верить советским критикам и литературоведам, разоблачить льстецов, обжор, безжалостных тиранов, пьющих кровь народа, и несправедливый общественный строй России. Неужели это «гадкие рожи» «гадкой Руси» позволяли ему думать, что это будет первая его порядочная вещь, вещь, которая вынесет его имя, о чём он писал Василию Жуковскому?
Больше того, при появлении «Мёртвые души» удивительным образом устроили всех: и рафинированных дворян высшего света и радикалов-демократов, западников и славянофилов, столицу и провинцию, молодых семинаристов и стареющих интеллигентов.
Каким образом? Гоголевская «смесь слёз и смеха» учила любить Россию. Но может ли учить любить сатирическая система образов? Наверное, всё же у неё другие цели и задачи.
Трудно вообразить, чтобы кто-то сказал, что любить Россию его учили «История одного города» и «Двенадцать стульев». Вот если ты любишь Россию, то учиться исправлять Россию можно, читая Михаила Салтыкова-Щедрина, Ильфа и Петрова.
Легче лёгкого, знакомясь с длинной галереей лиц, принадлежащих чиновничьему и помещичьему миру крепостной России, трактовать писательский замысел таким образом, будто живые помещики и чиновники и есть по сути своей мёртвые души.
Тогда, читая произведение, повествующее об убогих, ничтожных, мелочных, жадных или наоборот, готовых прокутить всё до конца помещиках, невольно задаёшься вопросом: видит ли автор положительных героев, есть ли в поэме живые души?
Традиционное советское литературоведение так отвечает на этот вопрос: живым в поэме предстаёт образ народа. Преподносится, что автор проникновенных лирических страниц «Вечеров на хуторе близь Диканьки» и «Тараса Бульбы», не переменил своего отношения к народу в «Мёртвых душах». И что вообще без темы народа нельзя себе представить поэтическое отношение Николая Гоголя к действительности.
Мне доводилось писать, в работе о «Войне и мире» Льва Толстого, что тема народа в советские времена была столь же священной, как корова для индусов. Обязательность её присутствия в каждой литературоведческой работе о любом литературном произведении была предопределена изначально. Поклонение самому слову «народ», тем более с прибавлением определения «советский», нельзя не заметить, было весьма распространённым и уважаемым явлением. Значимей «народа» были только два других идола: «партия» и «государство». Хотя для сохранивших высокое благородство сердца и страстную любовь к правде провозглашалось, будто народ и партия едины. Такова уж наша страна, где человек — ничто, народ — фетиш и лишь государственная власть — всё. В любые времена.
Но писалось и пишется специалистами по Николаю Гоголю, говорилось и говорится на школьных уроках по сей день, что в поэме автор, несмотря на общую сатирическую направленность произведения, по-прежнему высоко ценит силы и дарования народа, его талант и сноровистость, ум и наблюдательность, верит в его жизнеспособность, в его прекрасное будущее. Какими бы эпизодическими ни оказываются в произведении эти самые представители народа. Вот Собакевич нахваливает свой товар. Давно уже нет в живых каретника Михеева, сапожника Телятникова, плотника Степана Пробки, а Собакевич ведёт разговор так, будто они живы и здоровы. Но за Собакевичем, мол, слышен голос самого Николая Гоголя: крестьянским трудом создаётся жизнь, неистребимы умелые крестьянские руки.
Непременно подчёркивается, что автора восхищает бойкость и меткость русского слова:
«Выражается сильно русский народ! и если наградит кого словцом, то пойдёт оно ему и в род и в потомство… Произнесённое метко, словно писанное, не вырубливается топором. …Но нет слова, которое было бы так замашисто, бойко, так вырвалось из-под самого сердца, так кипело и животрепетало, как метко сказанное русское слово».
Мало кто из учителей пройдёт мимо коротенькой сцены, где писатель поэтически воспевает народный праздник на хлебной пристани, когда «хороводы, песни, кипит вся площадь». Редкий комментатор «Мёртвых душ» не скажет о том, что человек из народа овеян у Николая Гоголя поэзией, вызывающей ассоциации с песней; в которую народ вкладывал сердце, свою печаль и свою мечту о свободной, счастливой жизни, проходит лирическим лейтмотивом через все эпизоды, где предстаёт перед нами образ Руси и её народа.
И, конечно же, все без исключения говорят и пишут, что живая сила народа проявляется в его нежелании терпеть гнёт. Мол, о проявлениях народного протеста бегло, но настойчиво напоминается автором в поэме: убийство заседателя Дробякина, массовое бегство от помещиков, «банда беглых солдат» во главе с капитаном Копейкиным. Даже в этих немногих, осторожно и скупо нарисованных эпизодах, Николай Гоголь даёт ясно понять читателю великую драму порабощённого народа.
И с сожалением обычно подводится итог, что только общая критическая идея первого тома не позволила развернуть в нём народные характеры. Что в «Мёртвых душах» этот идейный мотив получил выражение не в сюжете, а в лирических отступлениях.
Нет, никто и никогда не говорил, что Николай Гоголь идеализировал мужика. Признаётся, что трагические условия действительности порождали в этой среде и таких людей, как Селифан и Петрушка, дядя Митяй и дядя Миняй — забитых, тёмных, невежественных. Но непременно подчёркивается, что не в Селифане видел Николай Гоголь воплощение русской натуры, не с этим образом связывал он своё представление о будущем России.
И тут же школьника, студента подводят к мысли, что перед автором неизбежно должен был встать вопрос о судьбе, ожидающей крепостническую страну, глубокий кризис которой с полной убедительностью показан в поэме.
В качестве решительного и окончательного вывода, не оставляющего никакого сомнения в отношении устремлений автора, обычно выдвигается следующий тезис: задумываясь о будущем своего отечества, Николай Гоголь вопрос о перспективах дальнейшего развития России ставит в лирическом отступлении последней главы, созерцая из своего «прекрасного далёка» родную Русь, где всё «бедно, разбросано и неприютно».