Нелюдимо наше море,
День и ночь шумит оно;
В роковом его просторе
Много бед погребено.
(Н.Языков, «Пловец»)
Интерес к морю возник у царя Петра I в 1688 г, когда он и его учитель, голландец Франц Тиммерман, нашли в амбаре в селе Измайлове старый английский бот (1). Этот интерес укрепило общение с бывшим матросом первого русского военного корабля «Орёл», тоже голландцем Карстеном Брандтом (2). Результатом стало появление в нашей стране в 1692 г невиданного здесь прежде флота из 100 судов! Строился он под руководством самого Петра, Брандта, его соотечественника Корта и русского мастера Герасима Костоусова. Увы, далёкие походы по высоким волнам молодому флоту не «светили». Построили-то его в Переславле-Залесском, на Плещеевом озере, а это в XVII в - всего каких-то 70 кв. км пресной воды!
Поначалу 20-летнего царя слишком радовал сам факт наличия в его царстве нормальных современных кораблей – даже 30-пушечного фрегата! – чтобы переживать об отсутствии у них оперативного простора. Ведь и создавалось-то это «судообилие» всего лишь для игр, в коих государь и близкие к нему юноши познавали бы навигацию и тактику морского боя.
Но находившись под парусами по озеру и вдоволь посражавшись на многочисленных манёврах с условным противником, Пётр весной 1693 г задумался о путешествии к морскому побережью. Желание это поддерживалось и подогревалось в царе людьми из его окружения – сторонником «европеизации» России боярином Фёдором Головиным, товарищем Петра по «потешным» затеям Фёдором Апраксиным и советником Францем Лефортом.
Лефорт, уроженец Женевы и сын торговца, начал свою политическую карьеру в 1674 году, поступив в Нидерландах на службу к курляндскому герцогу Фридриху-Казимиру. Затем, последовав совету голландца полковника ван Фростена, переехал в Россию и обосновался в московской Немецкой слободе. Здесь он изучил русский язык и женился на дочери некоего подполковника Сугэ. Служил секретарём датского посланника, офицером в Киеве (участвовал в боевых операциях против крымских татар, неоднократно рисковал жизнью)… Позже пользовался протекцией князя В. В. Голицына, любовника фактически правившей тогда страной сестры Петра царевны Софьи. Прибыв в «Московию» капитаном, Франц дважды был повышен в чине в одном и том же 1683 г – сначала до майора, а потом и до подполковника. За присущие ему жизнерадостность, коммуникабельность, инициативность, обилие оригинальных идей и казавшуюся неисчерпаемой энергию получил прозвище «дебошан французский» (3) – и в настраивании Петра на посещение настоящего моря усердствовал, пожалуй, больше всех остальных.
Выбор был невелик – если не Белое, то Каспийское. Но последнее – вообще-то, озеро, да и на что там смотреть? На восточные купеческие посудины устаревших конструкций? А Белое – действительно море, и Архангельск – большой торговый порт, там новейшие суда со всей Европы, и свои мореходы, даже корабелы имеются… Сориентировав царя на русский Север, придворные «прогрессисты» приступили к подготовке путешествия. Лефорт приказал построить в Архангельске к приезду Петра надёжную мореходную яхту.
Отправление в путь задержалось из-за смерти Карстена Брандта: государь распорядился, чтобы кораблестроителя похоронили «по генеральскому разряду» и лично принял участие во всех церемониях, начиная от панихиды в храме.
4 июля 1693 г царь с Лефортом, Апраксиным, Никитой Зотовым (ещё один учитель Петра, с 1683 по 1692 г - думный дьяк) и свитой почти в 100 человек выехал, наконец, из Москвы. Письма царицы Натальи Кирилловны к сыну дают основание полагать, что тот, дабы успокоить волновавшуюся за него мать, пообещал ей не плавать по морю, а лишь посмотреть на последнее.
Добравшись сухим путём до Вологды, сели там на 7 стругов и уже на них пошли к Архангельску по рекам Сухоне и Двине. Ненадолго останавливались в Холмогорах, где государя тепло принял один из его вернейших союзников в грядущем деле преобразования страны, известный в северной Руси архиепископ Холмогорский и Важеский Афанасий. Здесь Петра встречали перезвоном церковных колоколов; толпы собравшихся жителей приветствовали царский караван восторженными криками.
30 июля судно Петра (карбас) подошло к Мосееву острову, что чуть ниже Архангельска. Там специально для «очень важных» столичных персон предварительно соорудили из лесоматериалов скромную «светлицу с сеньми» и несколько прилегающих строений хозяйственного назначения. Всё это было впоследствии названо «дворцом», и Пётр жил здесь и во время своего следующего визита в Архангельск. По датированному 1712 г описанию зданий Мосеева острова можно судить о том, что представляли собой основные помещения:
«В ней (светлице – S.N.) 10 красных окон с стеклянными окончинами. Подле тое светлицы горница с комнатою. У нее 6 окон колодных, да одно небольшое, в них окончины слюдные. Погреб рубленный. Подле сеней поварня».
В Архангельске - торжественная церемония встречи: как и в Холмогорах, звенят колокола, толпятся люди, слышатся радостные восклицания… Много было стрельбы в воздух из ружей и орудийных салютов. Начало августа: руководимые иностранными корабелами Петром Басом и Гербрантом Янсеном русские мастера – та же артель, которая воздвигла для Петра «дворец» на Мосееве острове – как раз завершили постройку царской яхты, и та стояла теперь на слипе в готовности к спуску. Монарх сам перерубил топором удерживавшие её канаты.
Яхта получила имя «Святой апостол Пётр» - в честь небесного покровителя московского государя. Она была небольшой, на единственной её мачте ставились прямой и косой паруса: вооружение состояло из 12 пушек. Для придания судну большей устойчивости в неспокойных водах с обоих его бортов подвешивались балансиры (шверцы).
Намного раньше, в Москве, Пётр сообщил Афанасию, что хотел бы когда-нибудь посетить обитель на Соловецких островах. Архиепископ принял это к сведению и, возвратившись из столицы в Холмогоры, 26 июля 1693 г написал владыке Фирсу: «и к нам его государев благоволительный глагол был, еже шествовать с ним нам к вам в Соловецкий монастырь». Возможно, царь отправился бы на острова сразу по прибытии, но в то самое время Архангельск покидали несколько взявших на борт русские грузы голландских и английских кораблей. Пётр подумал, что это – хорошая возможность посмотреть в море на суда дальнего плавания, и взялся лично их проконвоировать. 6 августа южный ветер, по-поморски шелоник, надул расправленные паруса «Святого Петра», и яхта, как говорилось в сочинённом век с лишним спустя стихотворении (4), «полетела на скользки волны» Белого моря. Венценосный капитан был вне себя от радости: идти не по «приевшимся» уже рекам и озёрам, а по безбрежной глади, какой он до сих пор не видывал!
Яхта прошла тогда примерно 300 вёрст – до Терского берега. Достигнув устья реки Поной - у трёх островов – Пётр распрощался с заграничными купцами и повернул назад, а 10 августа был уже в Архангельске. Теперь, думал он, надо бы дождаться кораблей из Гамбурга. Против этого сильно возражала беспокоившаяся за сына Наталья Кирилловна; получив известие о путешествии Петра по морю, она написала ему:
«Ты, свет мой, видел (корабли – S.N.), которые прежде пришли: чего тебе, радость моя, тех дожидаться?»
Пётр заколебался было, но уж слишком ему хотелось увидеть как можно больше кораблей… Короче, пребывание его в Архангельске затянулось ещё на 40 дней: до 10 сентября ждал немцев, да ещё неделю изучал их суда.
Здесь, в единственном в стране крупном центре морской торговли, многое удивляло, привлекало и очаровывало. В сравнении с Архангельском с его каменными, снабжёнными башнями с глядевшими на реку бойницами гостиными дворами, внутри которых располагались амбары и всевозможные хранилища, с пристанями, загромождёнными тюками, мешками, бочками и прочей тарой, со сновавшими везде грузчиками и служителями богатых коммерсантов, с постоянным звуковым фоном – разноголосицей, в которой русская речь мешалась с иноязычной – «благолепная» Москва не выглядела уже «стольным градом». Не тогда ли впервые посетила Петра мысль построить когда-нибудь для обновлённой России другую столицу?
Царь старался вникнуть буквально во всё: переодевшись шкипером, он ходил в порт, на биржу, беседовал с торговцами и капитанами и «мотал на ус» услышанное от тех и от других.
Судов здесь было, конечно, видимо-невидимо, но "их", западные впечатляли больше. Красивые и быстроходные яхты, высокобортные, крупнотоннажные, со сложным парусным вооружением трёхмачтовики под известными всему цивилизованному миру яркими флагами… А свои – что свои? Двинские струги, дощаники да баржи, подвозившие в город товары из внутренних областей, в лучшем случае – карбасы, кочи да лодьи рыболовов и зверопромышленников…
Горько было видеть Петру, что здесь, в русском городе у русского моря, иноземцы чувствуют себя полновластными хозяевами. Только на Севере он до конца осознал, что такое для страны – собственный морской флот. Пока отечественные товары возят за рубеж чужие корабли, Россия не получит от реализации своих богатств сколько-нибудь значимой выгоды. Следовательно, ситуацию нужно менять - и чем скорее, тем лучше.
Какими бы невзрачными, в сопоставлении с европейскими флейтами, пинасами и т.д., ни казались делавшиеся с XV в нашими северянами суда, последние были морскими, и многовековой опыт корабельщиков из сих краёв надлежало использовать. Беломорью и конкретно Архангельску предстояло по воле Петра стать родиной российской судостроительной индустрии.
Царь начал с основания на острове Соломбала казённой верфи, на которой тут же, опять-таки сам, заложил 24-пушечный торговый трёхмачтовик. Вместе с верфью, для руководства работами на ней, было создано первое в России государственное адмиралтейство. Всё это Пётр поручил попечению назначенного им Архангельским воеводой Фёдора Матвеевича Апраксина. Сам же государь торопился в Москву: матушка, думал он, места себе не находит. Перед отъездом он отдал ещё один приказ: купить в Голландии на деньги казны 44-пушечный фрегат и доставить на нём сукно для солдатских мундиров уже в навигацию 1694 г. Фрегат этот и впоследствии не использовался бы как военный, но в то время и коммерческие суда имели на борту орудия: для защиты от пиратов и корсаров враждебных стран.
Царские струги отбыли из Архангельска 19 сентября. Идя по Двине в Холмогоры, Пётр размышлял о том, что нужно будет сделать в Беломорье летом следующего года. Тогда, по задумке царя, там должно было уже быть, вместе с яхтой «Святой Пётр», не менее трёх русских судов новых типов.
Дабы оставить на Севере память о своём первом визите, Пётр при вторичном посещении Холмогор щедро одарил Владыку Афанасия: передал тому струг, на котором шёл до Архангельска из Вологды, позолоченную, отделанную внутри разноцветным трипом карету, в которой ехал до Вологды, несколько флагов, включая штандарт с двуглавым орлом. Карета и штандарт оказались в конце концов в Архангельском краеведческом музее.
Разрешив большинству своих спутников ехать прямо в Москву, царь наведался в Вавчугу – село в 13 верстах от Холмогор (и в 83 верстах от Архангельска) на высоком правом берегу Двины. Там Петру хотелось посмотреть на мукомольную мельницу и лесопилку братьев Осипа и Федора Бажениных. И по сей день стоит в Вавчуге принадлежавший братьям деревянный дом, где, по местному преданию, жил Пётр во время своих (минимум двух – см. в конце) посещений села. Его беседы с предпринимателями в 1693 г (о чём конкретно, историкам неизвестно – говорили-то «с очи на очи»!) возымели вскоре несколько неожиданный эффект. Баженины стали частыми гостями в Соломбале, где с большим энтузиазмом постигали судостроительные премудрости. А через 3 года после встречи с государем вавчугские промышленники уже написали тому челобитную по всей форме, прося разрешения «шить» корабли «против заморского образца».
К сожалению, Пётр с «великим посольством» был тогда в Западной Европе, и ответил не на эту, а уже на вторую, писанную в январе 1700 года, просьбу братьев дозволить «строить им корабли и яхты» руками отечественных и западных мастеров. Зато КАК ответил! Жалованная грамота от 2 февраля 1700 года давала Осипу и Фёдору Андреевичам целый ряд прав и преференций (льгот): не только строить корабли, но и размещать на таковых «для опасения от воровских людей» порох и артиллерию; нанимать на работу нужных людей без санкции, как сказали бы сейчас, региональных властей; беспошлинно ввозить из-за границы потребные для коммерческой судоверфи материалы. Дабы исключить отвлечение Бажениных на какие-либо не связанные с кораблестроением работы, запрещалось навязывать братьям общественные обязанности (выборные должности и т.п.).
Получив от царя такую бумагу, Осип и Фёдор в том же 1700-м воздвигли в селе Вавчуге верфь, ставшую первым на Руси частным судостроительным предприятием новоевропейского образца. На ней немедленно заложили 2 торговых судна, устроив тут же, при ней, канатный, прядильный и парусный заводы. Перед уцелевшим (хотя и пребывающим в аварийном состоянии) вавчугским домом братьев можно и сейчас увидеть так называемую «наковальню Петра» - чугунную плиту размером 92х54х25 см, на которой царь по легенде (а может быть, и на самом деле) своими руками выковывал якоря для делавшихся на баженинской верфи судов.
Впрочем, в 1693 г до этого было ещё далеко. Пока по пути домой Пётр лично отлил на заводе в городе Олонце пушки и выточил такелажные блоки для корабля, который заложил в Соломбале.
Подготовку ко второй поездке в Беломорье царь начал едва ли не сразу по возвращению в Москву. Так, уже в январе 1694 г из столицы в Архангельск были посланы корабелы Никлас и Ян, а также 1000 самопалов (ружей), 2000 пудов пороха и блоки для всё того же соломбальского судна. Отлитые 24 пушки дожидались монарха в Вологде.
В самый конец весенней распутицы 1694 г Пётр повторно отправился на Север. 8 мая 22 дощаника с царём и его свитой на борту отчалили от пристаней Вологды. Теперь в число сопровождавших входили будущие члены экипажей строившихся в Беломорье судов - солдаты «потешных» (сформированных некогда для военных игр) полков – Преображенского и Семёновского (5). В Холмогорах не останавливались; через 10 дней, 18 мая, приплыли в Архангельск. 20 мая Пётр собственноручно «подрубил подпоры» стоявшему на стапеле в Соломбале кораблю, т.е. спустил его на воду. Корабль получил имя «Святой апостол Павел» и стал фактически первенцем русского торгового флота. На торжествах по случаю его спуска обильно лилось вино, да и порох на салюты и фейерверки расходовался, прямо скажем, немилосердно…
Пока снаряжали в плавание сошедшее на воду судно и ждали прибытия другого из Голландии, царь вспомнил о своём давнем намерении – побывать в Соловецком монастыре. Он отправился к островам 1 июня, вместе с архиепископом Афанасием, на яхте «Святой Пётр».
Плавание сопровождалось драматическими событиями, едва не стоившими жизни его участникам и самому государю. Совершенно неожиданно за Унской губой разразился жестокий шторм. Яхту трепало так, что все на ней возносили, вслух или мысленно, молитвы в ожидании неизбежного, как им казалось, конца. Все, кроме лоцмана – помора Антипа Тимофеева. Крушение виделось уже делом ближайшего времени, но он умудрился ввести «Святого Петра» через узкий, часто изгибавшийся проливчик между двумя «Унскими рогами» - основательно выступающими в море грядами подводных скал – в гавань у Пертоминского монастыря, где судно отдало якорь 2 июня.
Самодержец не поскупился на награды своему спасителю. Кроме того, в ознаменование счастливого избавления от гибели, Пётр - и снова своими руками – сработал деревянный крест высотой в 1,5 сажени с надписью на голландском языке: «Сей крест сделал шкипер Пётр в лето Христово 1694». Крест был вкопан государем в берег у места вынужденной стоянки яхты.
6 июня, когда волнение на море улеглось, «Святой Пётр» покинул убежище и на следующий же день пришёл на Соловки. Здесь царь снова проявил свою щедрость, буквально засыпав дарами местную братию. 10 июня пустились в обратный путь, а 13-го уже подошли к одному из причалов Архангельского порта.
Крест, поставленный Петром в Пертоминской пустыни, в апреле 1805 г переместили в Кегостровскую церковь, а 29 июня того же года торжественно установили в Архангельском кафедральном соборе. Что случилось с памятным знаком потом, и поныне остаётся загадкой. Правда, в Архангельском краеведческом музее находится деревянный некрашеный крест высотой 3,3 метра, который, согласно инвентарным книгам, и есть знаменитый петровский. Он и в самом деле внешне напоминает выставлявшийся в Троицком соборе Архангельска (по крайней мере, его изображение на одной старой гравюре), но на нём нет и намёка на иноязычную надпись. В своё время сотрудники музея и его директор Юрий Павлович Прокопьев высказывали предположение, что хранящийся у них крест – действительно из кафедрального собора, но он изначально был не петровским, а лишь очень хорошей копией оного. Её подарили некогда Троицкому собору и, может быть, выдавали за оригинал по политическим соображениям. По другой версии, крест без надписи принадлежал Петру Кузьмичу Пахтусову – выдающемуся мореплавателю, исследовавшему Новую Землю. На это якобы указывала металлическая бирка, приделанная к артефакту в 1930-х при маркировке экспонатов музея.
Вернёмся в 1694 г. Долгожданный 44-пушечный фрегат из Голландии, названный «Святое пророчество», прибыл, наконец, в Архангельск 21 июля. Пётр незамедлительно вышел на нём в море – провожать уходивший с товарами караван из 8 голландских и английских судов, торговых и военных. Новый корабль шёл в этом плавании под учреждённым 2 года назад «штандартом царя Московского» - красно-сине-белым флагом с российским орлом посередине. Из наших судов «Пророчество» сопровождали «Святой Павел» (см. выше) и яхта «Святой Пётр». Как указывал историограф русского Морского министерства Феодосий Фёдорович Веселаго (1817-1895), «царь построил все (свои – S.N.) суда в линию (кильватер) и управлял ими посредством принятых на этот случай условных сигналов».
Вместе с иностранцами дошли до выхода из Белого моря, но у мыса Святой Нос, за которым уже лежали «открытые» воды Ледовитого океана, Пётр пожелал гостям счастливого плавания и повёл свою эскадру обратно, к устью Двины. 20 августа корабли царя пришли в Архангельск. Впоследствии яхта «Святой Пётр» была преобразована в торговое судно.
Пётр продолжал учиться – пока на Родине – у иноземных моряков и торговцев. Отлично владея голландским языком, он успешно постигал основы коммерции и различные аспекты корабельной службы – начиная от поднесения капитану пива и работы с парусами на мачтах и кончая обязанностями самого капитана. Там же, в Архангельске, он принял нидерландскую торговую делегацию, возглавлявшуюся хозяином верфи в городе Роттердаме Николасом Витсеном. Ему Пётр «с места в карьер» заказал постройку «образцового» судна – 32-вёсельной галеры. Её планировалось в разобранном виде привезти в Архангельск, а оттуда доставить в Москву. Для своих новых друзей и наставников – голландских и английских шкиперов - государь велел приготовить роскошный пир. По пути на торжество Пётр неожиданно для свиты и гостей вдруг взял да и прыгнул в реку. Говорили, что он тем самым хотел «снять с себя порчу» - избавиться от водобоязни, которой продолжал страдать даже после беломорских «вояжей». Принарядившиеся по случаю праздника гости уже наслушались рассказов о своеволии и вспыльчивости русского царя: дабы невзначай его не рассердить, они немедленно последовали его примеру. Веселья на пиру от этого, во всяком случае, только прибавилось.
Галеру покупали отнюдь не для Белого моря: в Архангельске регулярно имели место совещания Петра с приближёнными («консилии»), в результате которых определился в основных элементах план будущей войны с Турцией за выход к морю Азовскому.
Из письма Франца Лефорта брату Ами в Женеву от 4 июля 1694 г (отправлено с отбывшей в Европу морем делегацией Витсена вместе с вышеназванным заказом):
«Меня непременно хотят сделать адмиралом, я отказываюсь, но Их Величество того желают. Это доставит мне большое содержание и беспримерную честь быть генералом и адмиралом. Мне поручено командовать всеми судами».
(Речь шла о судах Азовской флотилии, которой, вообще-то, ещё не было. Начало ей должна была положить заказанная Витсену галера).
Новые заботы требовали присутствия государя в Москве. Перед отъездом из Архангельска Пётр приказал Апраксину загрузить корабль «Святой апостол Павел» государственными экспортными товарами - хлебом, лесом, поташем, смолой – и без промедления отправить его со всем этим за границу. «Павел» стал фактически первым русским кораблём, получившим «проездную грамоту» (по-современному лицензию) на право торговли за рубежом. В том же 1694 г он ушёл во Францию, но ничего хорошего из этой затеи не получилось: французы захватили и нахально присвоили и корабль, и русские товары.
«Пётр понял этот урок, показавший ему, что право на свободный океан он должен себе добыть вооружённой силой, - писал в «Истории Российского флота» лейтенант А.И.Лебедев. – Только с этой точки зрения можно понять и оценить значение всего в войнах проведённого царствования Петра».
Второй корабль - «Святое пророчество» - повёз казённые грузы уже в Амстердам, т.е. в Нидерланды, и 2 года спустя.
26 августа 1694 г монарх отбыл со свитой в столицу. Поначалу плыли на судах; Холмогоры опять миновали, не остановившись в них. У устья реки Пенды Пётр пересел в карету.
Царь понимал, что раньше чем через год голландская галера в Москву не прибудет. Он решил, что имеет смысл сначала занять турецкую крепость Азов, «запиравшую» устье Дона, а уже потом, на побережье, построить морской флот. К тому времени, глядишь, и роттердамский «образец» подоспеет… Проведя серию манёвров на суше, Пётр в марте 1695 г выступил в южный поход. Из 150-тысячного царского войска для штурма Азова предназначались лишь 30 тысяч солдат.
Поход окончился для русских тяжёлым поражением: они понесли огромные потери и, ничего не добившись, ушли от стен крепости. Причина «конфуза» была как раз в отсутствии судов и невозможности из-за этого организовать морскую блокаду Азова. Сия неудача лишь добавила энтузиазма Петру и его сподвижникам и ускорила развитие отечественного судостроения. В Москве самодержец спешно собрал осенью ещё одну «консилию» - с участием боярина Шереметьева, Зотова (тогда – начальника канцелярии), Гордона, Лефорта, Головина, главы страшного Преображенского приказа (прообраза Тайной канцелярии) Фёдора Ромодановского, Якова Брюса, знатока карт и астрономических приборов, и наконец, «Алексашки» Данилыча Меншикова, будущего адмирала и генералиссимуса, а пока – распорядителя приёма, прислуживавшего «по совместительству» высоким персонам.
Сговорились на том, чтобы в Преображенском изготовить составные части 22 галер и 4 брандеров, отвезти всё это в Воронеж и там уже собирать суда. В Воронеже учредить цейхгауз и адмиралтейство, «срубить» дома для «работных людей» и заложить 2 больших корабля. На ближайших к городу плотбищах (верфях), а именно в Козлове, Добром и Сокольске, сделать транспорт для перевозки войск по рекам: 1300 сплавных стругов, 300 лодок, 100 плотов.
Усилиями энергичного Меншикова колесо завертелось… В лесах под Воронежем и в верховьях Дона закипела работа. «Образцовую» галеру доставили в Архангельск в ноябре 1695-го: на Двине уже начался ледостав. Поэтому разобранное судно повезли в конце месяца на 20 дровнях по речному берегу. 3 января следующего года караван подвод с частями галеры въехал в Преображенское. Морской историк ХIХ в Сергей Елагин вкратце описал происходившее дальше:
«Положения консилии начали исполняться. Преображенское обратилось в верфь. На ней к концу февраля были срублены из сырого замёрзшего леса члены 22-х галер по образцу доставленной из Архангельска и 4-х брандеров. Галеры эти длиной 38 и шириной 9 м с двумя мачтами и числом вёсел от 28 до 36. Первыми строителями флота были солдаты Семёновского и Преображенского полков, а также нанятые купцом Гартманом голландцы. Главным сервайером (6) был знаток «каторжного дела» (7) Франц Тиммерман. Тихон Стрешнев отвечал за поставки леса и «имание» людей. Андрей Кревет – толмач Посольского приказа – улаживал с иноземцами поставки по парусной и такелажной частям – дела тонкого и мало кому понятного из-за обилия иностранных терминов…»
Так начиналась известная уже в общих чертах моим читателям история Азовского флота (8).
Несмотря на то, что мысли и усилия царя сосредоточились на некоторое время на южном направлении, дело, начатое на Севере, не остановилось и не «заглохло». Экспорт важнейших русских товаров через Архангельский порт оставался казённой монополией на протяжении четверти столетия – с 1694 по 1719 г. Число обслуживавших государевы торги кораблей достигало 13, и ходили они под хорошо нам сегодня знакомым трёхцветным российским флагом.
На судостроительных верфях края родился не только русский торговый флот. К третьему приезду Петра в Беломорье там, помимо 8 коммерческих судов, были построены (в Вавчуге, по государственному спецзаказу) 2 фрегата - «Курьер» и «Святой дух». Фрегаты спускали на воду в присутствии монарха. 12 октября 1702 г, в ходе начавшейся двумя годами раньше Северной войны со Швецией, оба корабля участвовали во взятии русскими вражеской крепости Нотебург (бывшего новгородского городка Орешка) у истока Невы на Ладоге.
Но это – отдельная, почти совсем другая история…
_______________________________________________________________________
(1) – Подробнее см.в статье «ДЕТСТВО РУССКОГО ФЛОТА: ПЛЫЛА-КАЧАЛАСЬ ЛОДОЧКА…» https://zen.yandex.ru/media/id/5c8de4a5d4eea800b27483c2/detstvo-russkogo-flota-plylakachalas-lodochka-610a223d96d6905358fb8dbe
(2) – См. там же и статью «ПРАДЕДУШКА РУССКОГО ФЛОТА»
(3) - В XVII в родина Лефорта Женева ещё не входила в состав Швейцарской Конфедерации.
(4) – Смело, братья! Ветром полный
Парус мой направил я:
Полетит на скользки волны
Быстрокрылая ладья!
(Николай Языков, «Пловец», 1829 г – в более позднем песенном варианте называлось «Моряки»).
(5) – См. статью «ДЕТСТВО РУССКОГО ФЛОТА: ПЛЫЛА-КАЧАЛАСЬ ЛОДОЧКА…»
(6) – Сервайер (сюрвейер) флота — чиновник, отвечавший за конструкции и проектирование строившихся кораблей. В Британском Адмиралтействе эта должность, существовала с XVI до середины XIX в. Сюрвейер флота входил в число высших чиновников Адмиралтейства и был членом Военно-морского комитета (англ. Navy Board). Сама должность появилась одновременно с Комитетом, в 1546 г.
(7) – Т.е. галерного дела. Поскольку во времена Петра I и позже гребцами на галерах служили осуждённые преступники, в ряде языков слово «галера» употреблялось тогда в значении «каторга».
(8) - См. статью «В САМОМ НАЧАЛЕ СЛАВНЫХ ДЕЛ» https://zen.yandex.ru/media/id/5c8de4a5d4eea800b27483c2/v-samom-nachale-slavnyh-del-5ca66c6e1eace100b32f0bcf