I
Эдгар По говорил: «исключительная красота невозможна... без некоторой странности в пропорциях». Долгое время эта фраза оставалась для меня непонятной, пока одним жарким июльским вечером, стоя у Банковского моста, я не увидел идущую ко мне Киру. Жёлто-розовые лучи солнца, утопающего в канале, отражались в крыльях чугунных львов и не позволяли мне сперва как следует рассмотреть её. Однако стоило Кире перейти мост, как слова По наконец обрели для меня смысл...
Ах да, чуть не забыл! Сначала предупрежу: как и любая хорошая история любви, наша с Кирой история началась ни капли не романтично. Мы познакомились не в окопе во время красивой войны, не посреди опасного путешествия по тропикам и даже не в университетской библиотеке, где я мог бы, случайно врезавшись в неё, уронить папку с документами, чтобы потом вместе с ней подбирать их с пола и заворожённо смотреть ей в глаза. Кира бы извинялась, её рука случайно коснулась бы моей... Нет, нет! Всё было совсем не так. Вы читаете прозу, а не стихи — здесь всё суровей.
Мы нашли друг друга через приложение для знакомств, и тем удивительней, что из этого что-то вышло.
II
Уже привыкнув к тому, что женщины из интернета в жизни выглядят в сотни раз хуже своих фотографий, я не мог поверить своим глазам, когда Кира подошла ко мне.
Высокая стройная девушка, она, однако, имела необычную фигуру. Особенно в ней выделялись длинные аккуратные руки, говорившие о том, что их владелица стремится объять как можно больше красоты в этом мире. Лицо же Киры, наоборот, вступало с руками в конфликт и противопоставляло им небольшой аккуратный нос, окружённый приятными славянскими чертами. Будто заранее зная, что я буду во всём чёрном, она надела лёгкое светлое платье.
Казалось, что остатки лучей, падавшие то на меня, то на Киру, — это шахматные фигуры, которые Бог передвигал для своего одинокого развлечения. Как и другие неопытные «шахматисты», не зная, как вести себя в начале встречи, мы неловко обнялись и отправились бродить по городу. О, милый читатель, это был чудный вечер! Такой вечер, прожить который можно только волею судеб, случайно, а потом лишь тщетно пытаться повторить...
Обычно, когда я рассказываю о прелести этого вечера, люди сразу воображают, что он был как-то особенно романтичен, но в этом-то и загвоздка! Отнюдь! Ведь для различной романтики нужна неловкость, требующая остроумного разрешения в виде внезапного поцелуя или какой-нибудь другой глупости. Но во время нашего с Кирой свидания такого не было!
Лёгкость… лёгкость, друзья! Вот в чём суть: все неудобства, стеснения, которые только могли бы быть, мы целиком выпустили из себя при объятиях, упомянутых выше; а после этого мы чувствовали себя уже по-иному. Разумеется, нам не нужно было никаких ресторанов — мы бродили по дворам и паркам, качались на синих проржавевших качелях и не знали никакой неловкости. Я рассказывал ей о своём одиноком детстве и о любимом кино, она мне — о родителях и музыке. Мы просто... говорили честно друг с другом. Так честно, как могут говорить только в молодости. И то — лишь влюблённые.
III
Как сейчас помню: солнце светит, мы щуримся и смеёмся и каким-то случайным образом доходим до Семимостья. Кира перегибается через чугунную ограду и смотрит в воду. Я за ней. Эти каналы отражали царей и убийц, великих писателей и подонков (впрочем, разница невелика). Так чем мы хуже?
— То есть ты здесь тоже только на неделю? — спросив это, Кира сняла очки, и блик от них пробежался по водной глади.
— Да. Мне уже по работе снова пишут...
Речь мою прервала городская сумасшедшая в старом всклоченном парике. На её розовом пиджаке виднелся бант с именем «Рина». Она шла мимо нас, бормоча какую-то несуразицу, однако рядом со мной она остановилась, и, смотря мне в глаза, внезапно крикнула: «Глупый, глупый! Не сглупи!» После этого Рина хлопнула меня по плечу и побежала дальше. Разумеется, при виде этой сцены живот Киры под белым платьем затрясся от смеха. Изумлённый, смотря на солнечные пятна, прыгающие по этому платью, я тоже вдруг засмеялся:
— Да-а уж... Да, я в Петербурге только на время, а потом еду обратно в Псков. А ты здесь остаёшься? — нарочито серьёзно продолжил я.
— Угу. Вообще, мне прочили место в итальянской консерватории по одной программе для пианисток, но, судя по всему... — Кира внезапно взяла меня за руку и понизила голос, — судя по всему, здесь буду.
Её русые волосы на ветру приятно щекотали мне нос. Я раздумывал над очередной дурацкой шуткой, как в один момент Кира прильнула к моей груди и поцеловала меня.
— Спасибо... Я никак не решался... Господи, какой идиот! Я сказал девушке «спасибо» после поцелуя, — Кира вновь засмеялась. — Почему ты ещё не убежала от меня куда-нибудь подальше?
Я обнял Киру, и катер, проплывающий под мостом, развеял наши с ней отражения.
IV
Все согласятся, что психически здоровый человек никогда не скажет «я тебя люблю» слишком рано. Это считается чем-то отталкивающим. Нормальный человек сначала влюбится, а потом будет ждать, бедняжка, чтобы это сказать, и не выглядеть идиотом. Я тоже ждал. Всю неделю.
По ночам подушку обнимаю, спать не могу, а как с Кирой встречусь, каждую секунду думаю: «Я люблю тебя». Но молчу. Молчу как сукин сын! Семь дней подряд! Но в остальном... Это была прекрасная неделя, друзья мои. Самая честная неделя моей жизни. И только время всё портило.
Ох уж это время. Совершенно ужасная вещь. Я, знаете, в Бога не верю, но всё равно каждый вечер с Кирой молился, чтобы оно — время — шло помедленней. Впрочем, нам, атеистам, только дай чему-нибудь помолиться — лоб расшибём. Зато в красоту поверил как никогда: я теперь всё про неё знаю. Она там прячется — в ямочке над кириной ключицей. Там вся красота пересекается. Туда, как к Риму, все дороги ведут — хотите верьте, хотите нет. И даже родинки у Киры аккуратно разбросаны, как по созвездиям. Посмотришь в комнату — там на Кире звёздочки, посмотришь в окно — а там на небе. Повезло... повезло мне, конечно.
А Кирочка такая смешная, вы бы знали! Говорит как-то мне: «Я сама себя не люблю». У меня чуть слёзы не полились: думаю, до чего же мир странный. Я! Я, никогда никого не любивший, тебя люблю, а ты себя — нет! Это же абсурд! Ей Богу, абсурд! А она дальше:
— У меня руки некрасивые. И вся я какая-то высокая, неказистая. Надо мной даже смеялись...
Так я чуть в окно не прыгнул — к тем самым звёздам. За руку её схватил:
— Помнишь, мы в музее недавно картину видели — «Цветы в вазе» Миньона? Ты ещё сказала, мол, «такая красивая, так и хочется взять расцарапать чем-нибудь, а то мы её будто и недостойны?» Я отлично помню. Вот и обидчики твои так же. Истинная красота — это ведь нелегко. Её ещё и выдержать надо. А коли не выдержишь, то недолго и варваром стать.
Я ещё что-то хотел сказать, как Кирочка заплакала и руками своими красивыми мне шею обвила. «Не хочу, — говорит, — с тобой расставаться». А я и сам не хочу. Но понимаю, что совсем скоро всё кончится: всего два дня до отлёта осталось.
Я ещё как-то пытался её успокоить, глупо шутил. А Кирочка лишь чуть-чуть поулыбалась, да и уснула. Я даже двинуться боялся, как если бы кота не хотел спугнуть. Хотя Кира и есть своего рода кот... Она тоже любит меня. Я уверен в этом. Но только как кот.
А кот любит, но не принадлежит.
V
Последняя ночь перед отъездом. Кире нужно было срочно отвлечься по семейным делам, и мы договорились снова встретиться поутру. В ночном одиночестве я шагал по набережной канала, на которой уже никого не было, и тихонько напевал песенку собственного сочинения:
«Кира, завтра, Кира, завтра, неу-жели не ус-петь?» — куча спонтанных идей кружились в моей голове, главная из которых уже вырвалась вперёд. Как и во время всех моих размышлений, я знал, что в итоге выберу именно эту идею, но для соблюдения приличий перед самим собой я продолжал рассматривать и другие варианты.
«Кира, Питер, Кира, Псков, неу-жели вот и всё?» — едва допев песенку, я свернул за угол и врезался в единственного человека, находившегося на улице.
— Опять ты? — та сумасшедшая, Рина, была одета как и неделю назад. Только парик будто стал ещё более ветхим.
Как ни странно, я обрадовался ей. Увидев в Рине возможность отвлечься от постоянных размышлений, я задал ей прямой вопрос:
— Что мне, Рина, делать? Совершать глупость или не совершать?
— И так, и так — глупость, — неожиданно спокойно ответила она и почесала парик.
— В смысле?
— Совершать глупость — глупо, и не совершать глупость — глупо, — вдруг она сменила тон голоса на гораздо более серьёзный. — А без глупости — что это за жизнь? Ей-богу, ты... глупый.
Рина договорила это и залилась смехом, удивившись собственному остроумию, после чего хлопнула меня по плечу и побежала прочь. Ещё долго Рину, мчавшуюся вдоль канала, можно было видеть из-за яркого света луны, очерчивающего её сумасшедшие контуры.
Я смотрел на эту исчезающую фигуру и принимал решение.
VI
Я, знаете ли, рационалист. В любых начинаниях мой главный ориентир — это здравый смысл. Ни единого решения я не принимаю без аккуратного расчёта, трезвой оценки и выверенной, как чертёж истребителя, логики.
Поэтому утром того же дня, за десять часов до полёта и за десять минут до встречи с Кирочкой, я аккуратно рассчитал, что её прелестные карие глаза мне важней, чем рост по карьерной лестнице. Затем я трезво оценил, что она, конечно же, такая же влюбчивая, как и я. И, наконец, пропустив эти размышления через сито логики, я пришёл к выводу, что самым правильным решением будет отмена моих планов по возвращению в Псков; я достал телефон и за три нажатия сдал билеты.
«Я остаюсь с ней... Называйте меня “петербуржец”», — постоянно повторял я себе. Солнце светило необыкновенно ярко, я щеголял в своей любимой рубашке с пуговицами в виде лимонов, а приятная льняная ткань точь-в-точь отражала цвета облаков, нависших над городом. Облака эти в некоторых местах нависали особенно низко — так под изящной блузкой в иной раз угадываются контуры женской груди.
— Кирочка, Кирочка, Кирочка!
Ох, как я был рад её снова видеть! Мы встретились недалеко от «Достоевской» и, взявшись за руки, пошли в сторону Правды. В этот раз уже Кира была одета во всё чёрное: джинсы и лёгкий свитер с вышитыми на нём белыми нотками.
Как и до этого, я постоянно шутил, пытаясь скрыть своё бесконечное восхищение, однако, всегда смешливая, Кирочка почти не реагировала на мой юмор. Более того, чем больше я пытался разговорить её, тем печальней становилось выражение её лица. Своего апогея эта печаль достигла, когда мы дошли до Александровского Сада, в котором я и рассказал ей о своём решении остаться.
Я уже представил себе, как мы вместе будем радоваться: я хватаю Кирочку на руки, и мы начинаем кружиться, и люди в парке смотрят на нас и улыбаются. И смеются все, и вспоминают молодость… Но вместо этого Кирочка лишь тихонько обняла меня и заплакала. А сердечко у неё — ну точно как метроном бьётся, аккуратненько. Даже через одежду слышно.
— Федя, господи, — впервые меня так по имени назвала, — ужасно плохо выходит. Ой, прости меня. — И жмётся ко мне, как хорёк.
— Ты чего? Что стряслось?
— Я вчера с тобой на ночь не осталась, потому что мне родители написали срочно вещи собирать. Из консерватории пришли, сказали торопиться. Для меня место в Италии освободилось. Уже сегодня еду...
VII
Кирочка мне это говорит, душу мою губит. А на глазах у Кирочки слёзы сверкают, как иней поутру. И лицо — розовое-розовое. Точно херувим предо мной. Я тоже заплакал, что уж таить: мне тогда только и открылось, зачем слёзы нужны.
Я, знаете, раньше думал, что есть разница между слезами радости и печали. Мол, первое хорошо, а второе нет. Но это глупости. Тут дело в другом. Мы, люди, всё же существа чувствительные — красоту любим. А слеза — это что? Слеза — это красота, что мы пытаемся хоть в капельке сохранить. Я после Кирочки не скоро что-то настолько красивое увижу, сам понимаю. Вот и плачу. Плачу как сукин сын, пытаюсь побольше капель оставить. Заморозить Кирочку во времени хочу, чтобы стоять потом, любоваться. Хоть Кирочка уйдёт в будущее, в Италию, или куда ещё, но её красота — это ведь навсегда «сейчас». Это и ценим. За этим в музеи и ходим. И поэтому на цветы в вазах любуемся. Хотя они и завянут. И музыку потому и слушаем. И тоже плачем. Потому что закончится музыка, и Кирочка уйдёт — а красота останется. Вот она, смотрите, в слезах наших блестит, точно подмигивает. Слёзы — это всегда хорошо. Только размыто уж больно всё.
Успокоился. Поморгал. Глаз протёр... И пропала куда-то Кира.
А была ли вообще?
VIII
Вокруг сплошной Петербург: тёмно-синие фасады, башни и купола. А меж них, как в порезе, Нева течёт. Сколько расставаний было над этой водой, сколько горя — не счесть. Всем рекам слёз, всей русской тоске — одно устье лишь: ты — Нева. И ни капли в тебе нет без красы.
А город! До чего же всё-таки странный город! Петербург, как и моя встреча с Кирой, — едва ли должен был вообще произойти. Однако он всё же случился… И уже лишь поэтому этот город особенный. Хотя могла ли вообще возникнуть такая красота без странности? И что же это была бы за жизнь — без чего-то глупого? Без случайных встреч?
Хотя «случайные» — плохое слово, ведь оно подразумевает бессодержательность. Но встреча с кем-то — это не пустота, совсем нет: пустота была до. А то, что уже случилось, не может быть пустотой. Это уже история. И мы, как люди, состоим из этих историй, даже если их и не помним: так что с когда-то встретившимся нам человеком мы, по сути, уже никогда не сможем расстаться.
И эта простая истина есть как спасение наше, так и проклятье...
«Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю», — тащусь я по Смольной набережной. Курю и брежу. И то ли Кире признаюсь так в мечтах, то ли городу.
Впрочем, разницы особо нет. Они слились для меня в нечто неразделимое.
Редактор Анастасия Ворожейкина
Другая современная литература: chtivo.spb.ru