Этот текст писался для выставки "Дом" Всеволода Шувалова, которая проходила в июле 2021 года в Музее Анны Ахматовой в Фонтанном доме в Санкт-Петербурге.
Приоткрыть дверь и впустить свет.
Осветить то, что в комнате, и, ослепленным солнечным зайчиком, перевести взгляд за окно. Наконец увидеть загородный пейзаж.
Приехать на дачу, чтобы просто там жить.
Сбежать. Убежать из города. Приехать к себе.
Вы пришли поглядеть на фотографии на выставку, где соединились старое и новое. Определенно петербургское и советское, то, что из прошлого, с тем, что, трансформируясь, продолжает жить сейчас. Петербургское старое-старое и совсем недавнее и даже современное. Советское внеидеологическое и бытовое, привычное до стадии быть незамеченным и, к счастью, уловленное и плененное фотографом, чтобы остаться с нами и в истории.
Всеволод Шувалов из Петербурга. Жизнь его проходит на два дома, в городе и в Комарово. Что такое Комарово? – Для тех, кто знает, объяснять не надо, остальные не поймут, так что (ну почти) не имеет смысла рассказывать. Может быть, показать, как делает фотограф, и есть самый точный ответ?
Когда-то в столичном Петербурге была заведена история с дачами. Летний домик Петра, Монплезир... Переезды на лето в другой дом, поближе к воде, прохладе (прочь из города) и обратно на зиму к средоточию столичной жизни – эта петербургская примета была узнаваемой и иной, чем в Москве, и тем более отличной по стилю от древнерусских летних объездов вотчин. Летний дом вписывался в разделение жизни на две, по сезонам. Летняя жизнь, расслабленная, позволяла снять партикулярное платье и вести себя по-свойски с гостями и домочадцами, почти как (à la) сельские жители (но не смешиваясь с ними, продолжая соблюдать городские привычки и мешая их с необязательностью буквального исполнения), и зимняя, требовавшая в городе других церемоний и строгости этикета.
Русская дача конца XIX-начала ХХ веков – разночинное смешение традиций сословий и культур столицы и городов поменьше, не столь чопорных, но и не столь изощренных в своем искусстве жить. Дача той эпохи рассматривалась как ближний дом с современным комфортом в городе и вне его одновременно, соединение близости с природой, простоты жизни, доходящей до аскетизма, с возможностью примкнуть к горожанам в работе и удовольствиях почти немедленно, без утомительных путешествий.
Дача была необходимым гигиеническим условием жизни в городах, когда свежий воздух и прогулки должны были восстанавливать силы (и создавать иное течение времени, что немаловажно) для утомленных в каменном мешке столичной жизни…
Дача как обязательная примета жизни творческих элит. Заведение, которое пережило революции и было принято при новой власти как необходимость. Дачи не критиковали за классовое неравенство и буржуазность (а если и проскальзывало это в словах отдельных ретивых критиков старого режима, то быстро тонуло в недоуменной тишине неприсоединившихся к осуждению столь полезного для жизни устроения… и при чем здесь политика и классовая теория?)
Дача – не сельский дом, не изба, в ней быт устроен иначе. На даче (не «в даче»!) живут особенные люди, «дачники», ведущие, с точки зрения соседей-постоянных насельников деревни, пустой образ жизни. Вдумайтесь: селянин делит мир на город и деревню, чужой и свой миры. А дачник? Тот живет не в деревне, а за городом, «зАгородом», он по-прежнему ассоциирует себя исключительно с другим и единственным городским миром, но тут покидает его границы и оказывается… нет, не в другом мире (деревни), но ощущает себя покинувшим границы привычного мира, временно освободившимся от него.
В советское время дача – символ летнего образа жизни (когда жизнь еще делилась на сезоны и имела разные стили для проживания каждого из них) и символ свободы. Не единения с селянами, и даже не единения с природой, но избегания участи несвободы города в самое тяжкое время горожан, летом.
Дача была территорией свободомыслия и фронды (не-петербургская история, подмосковная, но все-таки: Солженицын, живущий на чужой даче…), дача как ссылка для опальных (свободных и не-отказавшихся от своих убеждений, ссылка вынужденная и добровольная) художников и ученых – как не вспомнить ленинградское Комарово и московское Переделкино…
Была другая, советская дача: дача-награда, дача-символ принадлежности к номенклатурной жизни, символ сословного разделения общества «победившей власти рабочих и крестьян». Дача номенклатурного работника и шесть соток обычного горожанина были устроены по-разному и воспринимались как удаленные друг от друга планеты, названные случайным образом одинаково. Но интонирование произнесения слова «дача», образ того, кто слово говорит, делало понятным, о какой из дач идет речь…
На этой выставке нет ни дач партийцев, ни «огородов в шесть соток при городе».
Эта экспозиция о дачах комаровских, интеллигентных. Там смесь соснового приморского воздуха и насыщенности интеллектуальной жизни, простота быта и обреченная готовность со всем старым Питером и Ленинградом уйти в Лету жизни, не перестраивая и не принимая нововведений, как будто они нарушат аскезу и привычный ритм жизни, которая балансирует между прокрастинацией и интенсивной работой духа.
История феномена дачной ленинградской-питерской жизни рассказана изнутри Всеволодом Шуваловым. В его фотографической поэме нет определенности репортажа – как нет пути, проделанного внутрь комаровской дачи внешним наблюдателем. Шувалов с камерой находится уже внутри нее. Когда он там оказался? – Он вырос там. Камера попала к нему в руки, когда он уже был на даче, принял ритм и устройство дачной жизни, обыкновенные для него как сама способность дышать. Это важно: история дачи научной ленинградской интеллигенции в исполнении Всеволода не есть наблюдение за внешним, но проявление призрачных, рисуемых изменчивым светом картин повседневного обыденного. Удивительно в этой истории лишь то, что герой ее – фотограф, покидая дачу ради городских обязанностей, все-таки оглянулся, и, в перспективе, рожденной дистанцией пребывания в шаге от комаровского бытия, сумел рассмотреть его ценность. Взгляд назад Орфея убил Эвридику, а оглянувшийся Шувалов вывел из тени мерцающую любовь своей жизни, старую дачу.
Пыль, танцующая в солнечном потоке. Смесь чашек – коллективный портрет нескольких поколений владельцев. Мебель, которая имеет право быть только в заповеднике дачного бытия. И абрисы лиц тех, кто знает тайную красоту жизни в старом Комарове.
В истории о даче, о своем доме у Шувалова типическое одето в интонации личной меланхолии. Дача – не дом, ее покидают и в нее возвращаются, преодолевая пусть недальнее, но расстояние, тот самый переход из города в загород. Дача не место постоянного проживания, но даже становясь таковым, она сохраняет свое очарование временности. Временное – самое постоянное. Трюизм в дачном быту, заведенном когда-то на один сезон, а потом так и замершем в состоянии номадического минимализма, обретает поэтическое измерение.
В дачных фотографиях Шувалова есть важное качество проявленной достаточности. Достаточности быта, полноты переживания каждой миллисекунды света, звучащего как вспышка сверхновой, как мощный фортепианный аккорд. Достаточности, которая состоит в шаге от угасания – в силу своей абсолютной проявленности материя стремится к завершению жизненного цикла.
Рассматривая цикл снимков Шувалова не стоит заниматься разъятием по жанрам: вот виды, вот – натюрморты, а портреты отдельно, все части его истории – сколы одной магической сферы дачного бытия. Ценность этого полотна фотографа именно в полноте и переливчатой прихотливости смешения фрагментов.
В дом надо войти.
Свет покажет путь.
И свет, покинув дом, оставит тебя в нем отдыхать.
Без него ты переживешь мгновения исчезновения себя. Слияния с темнотой.
Пока свет опять не разбудит тебя, и так продолжится до скончания дней.