Сто лет исполнилось бы в этом году Анатолию Черняеву - помощнику Генсека Горбачёва. Немного не дожил, умер в 95. Весь брежневский период - почти 30 лет - он работал в Международном отделе, имел доступ на закрытые заседания, к секретным документам, - знал систему со всеми её проблемами изнутри. И оставил нам дневники, которые велись явно не для чужих глаз. В них - необычный Брежнев и другие герои вчерашних дней.
На отдыхе - шутник и балагур
28 декабря 1975 года. Брежнева я нашел в более или менее нормальном (для него) состоянии. Он грубовато балагурил с женщинами, те, кто давно с ним, принимали это спокойно, а новые, например, машинистка Валя, терялись с первоначалу. Например, за завтраком: «Ты что, губы-то так ярко намазала? Это чтоб не прикасаться к тебе что ли? Но я ведь не посмотрю». Потом, увидев, что она вся смешалась, говорит: «На, вот, возьми пирожок (подает ей из блюда, хотя перед ней стоит такое же). Что ты уж так! Я ведь шучу!»
Как-то он объявил нам, что из вещей любит часы и оружие. Действительно, часов у него целая коллекция. Ко дню рожденья, 19 декабря, ему еще надарили. Министр электроники Шокин подарил какие-то замысловатые, электронные, без циферблата, показатели времени «выскакивают» каждую минуту.
Однажды Брежнев явился в «зимний сад», перепоясанный военным ремнем, с кобурой американского типа (рукоятка наружу). Мы заинтересовались, окружили его. Он картинно выхватил пистолет и наставил его в живот Арбатову. Тот отпрянул. «Не бойся, академик, я шучу!». Вообще, он явно не лишен актёрского дара, говорил, что в молодости, когда учился в Курске, подрабатывал статистом на сцене.
"За арабов воевать не будем!"
4 ноября 1973 г. Брежнев: "В подходящее время восстановим дипотношения с Израилем. И — по своей инициативе! Да, именно так". Громыко: "Но арабы обидятся, шуму будет…" Брежнев: "Пошли они к... матери! Мы им предлагаем сколько лет разумный путь. Нет — они хотели повоевать. Пожалуйста! Мы дали им технику, новейшую, какой во Вьетнаме не было. Они имели двойное превосходство в танках и авиации, тройное — в артиллерии, а в противовоздушных и противотанковых средствах — абсолютное превосходство. И что? Их опять раздолбали. И опять они драпали. И опять завопили, чтоб мы их спасали. Садат меня дважды среди ночи подымал по телефону: «Спасай!» Требовал послать советский десант, причем немедленно! Нет! Мы за них воевать не будем! Народ нас не поймет. А мировую войну затевать из-за них — тем более не будем".
Надо всё менять, но замены режиму нет
17 декабря 1973 г. 10–11 декабря прошел Пленум ЦК. Я был на первом дне, когда выступал Брежнев. Ощущение у меня какое-то неопределенно- тяжелое. С одной стороны, нутром чувствуешь — выдюжим. А с другой — гложит бесперспективность происходящего.
Брежнев «по-сталински» поставил вопрос: либо мы должны сказать народу — извините, мол, не получается, либо мобилизовать все силы, кровь из носу, но добиться выполнения плана. Большевики всегда избирали второй путь.
Первый вариант — это крах, а замены режиму нет, и нет условий для эффективной замены без страшнейшей национальной катастрофы. Второй, большевистский путь — это путь штурмовщины. Но, в изменившихся у нас социальных условиях этот метод психологически отторгается народом. Сам Брежнев сказал Арбатову: «Все успехи этого года были за счет политических средств (использование студентов, армии, горожан на уборке). Опять будем нажимать на соцсоревнование, награды, ордена и т. п.»
Всё у нас стабильно, но...
29 декабря 1974 г. Живём вроде в обстановке «всеобщего порядка и спокойствия» в отличие от всяких заграниц. А там — инфляция, безработица, забастовки, социальная ненависть, нападения и похищения людей, взрывы бомб в магазинах и кафе, а то и просто военные действия — стреляют из пушек и бомбят и во Вьетнаме, и на Ближнем Востоке. Не закоснели ли мы в своем видимом благополучии? Недели две назад прошел слух, что с 1 января подорожают кофе и полотняные ткани. Так магазины были буквально опустошены. Люди расхватывали все — пододеяльники, простыни, наволочки и прочее белье на сотни рублей в одни руки! А кофе покупали даже такое, которое, наверно, лежало годами и давно выдохлось.
Свобода слова в очереди за молоком
25 апреля 1976 г. Вчера утром пошел в молочную и булочную. Народу! Ворчание толпы: выходной день, а тут стой в очереди, продуктов нет, о твороге забыли, как он пахнет и т. д. и т. п. И вдруг над всеми грубый голос мужика лет 40: "А что вы хотите! У нас система такая. Продавщицы не виноваты. Виноваты те, кто за зеленым забором икру жрут. У них там и творог есть. А у нас в стране хозяина нет. Хозяин только и делает, что о светлом будущем коммунизма выступает, а с каждым годом все хуже и хуже".
Никто не удивился, не возмутился. Это, видимо, привычное дело — такие речи в магазинах. Толпа в основном поддакивала и благожелательно комментировала, в том числе молодой милиционер, стоявший в очереди за молоком.
Чем длиннее очереди - тем больше потенциальных диссидентов
25 января 1976 г. Андропов представил в Политбюро записку о положении в СССР с «диссидентами». За последние 10 лет за антисоветскую деятельность арестовано около 1500 человек. В 1976 году насчитывалось около 850 политзаключенных, из них 261 — за антисоветскую пропаганду. Поразила меня цифра: в стране 68.000 «профилактированных», то есть тех, кого вызывали в КГБ и предупреждали «о недопустимости» их деятельности. Вообще же, по мнению Андропова, в Советском Союзе — сотни тысяч людей, которые либо действуют, либо готовы (при подходящих обстоятельствах) действовать против Советской власти.
"Ревнивый шёпот модных жён"
7 ноября 1976 г. Был на Красной площади. Пошёл на прием в Кремль. Самое сильное там впечатление— роскошные жёны высокопоставленных чинов: меха, бриллианты, барская манера держаться,— словом, соль Земли.
Мудрые, старые и больные
21 января 1977 г. На заседании Политбюро Брежнев с беспокойством обратил внимание на то, что Политбюро наличествовало в половинном составе. Громыко хватил инфаркт. Андропов болеет уже два месяца. Мазуров вышел, но не тянет. Подгорный опять слёг. У Черненко - осложнение на лёгкие после гриппа. Капитонов вчера попал в больницу. Суслов всё-таки основательно заболел, хотя крепился несколько недель. Соломенцев тоже давно болен.
Увы, сказать нам миру нечего
19 сентября 1977 г. Сказать-то нам миру нечего. Не хочет мир идти за нами, тем более — подражать. Вообще-то говоря, в этом нет ничего трагичного. Трагично то, что мы не хотим с этим смириться, потому что слишком далеко зашли в своем хвастовстве и нескромности.
Царскую Россию мы, действительно, всего за какие-то полвека преобразили так, как ничто не в состоянии было бы её изменить. Но наше стремление навязать себя другим, изобразить себя лучше всех, осчастливить всех своим идеологическим, военным и политическим присутствием и в общем-то бессмысленным вмешательством — оттолкнуло от нас мир, разрушило наш авторитет, омрачило и наше великое революционное прошлое.