А не рано ли, а? Я ведь никогда раньше этого не делал. Что, если я что-нибудь не то сделаю, и ему вдруг не понравится? Я могу, конечно, скомпенсировать обаянием – как ни крути, а выгляжу я шикарно при свете одинокой свечи. А что, если я его поцарапаю? А вдруг его, это, у меня во рту не поместится? Что тогда? И еще… (Вдруг вспомнил, у меня в детстве запоры были, и мама уполномочивала деда совать мне обмылок в попу. Неприятное занятие для обоих, но надо так надо. Вот те на! Еще одно воспоминание о дедушке. А что, если его легендарный орган и вправду легендарный? Что тогда? От любви до ненависти… Он тогда, чего доброго, на меня рассерчает. Кто знает, какие масштабы может принять его гнев? Начнет шантажировать меня: скажет Аннушке, напишет в California Dental Board… Тогда мне его надо будет убить. Ах, Аннушка, Аннушка! Она такая наивная, такая чистая. Она, без сомнения, предпочтет умереть одинокой вдовой, чем привести домой сексуального хищника, мародера и подвергнуть опасности членов ее семьи. Все, решено. Выбора нет.
Я тебя удушу, Боря, я тебя удушу. Ты ведь знаешь, а может, и не знаешь, – смерть удушением возвращает жертву обратно в младенчество, в руках убийцы превращая его в дитя, голодное до ничтожного вдоха, молящего, подобно новорожденному, дать ему жизненно важную сиську. А может, это близости с тобой я хочу? Близости, которую найдем мы в судьбой подаренном нам минутном, пусть и омерзительном, соитии наших двух тел в едином комке дрожащей, бледной, с веснушками плоти. Будет ли на тебе тогда заметна пресловутая жизнеутверждающая эрекция, присущая всем мужчинам, нашедшим свою смерть на виселице? И интересно, встанет ли у тебя на кокаине?
