Меня к ней тянуло, как дерзкого мальчика к миленькой девочке в ветреный полдень на глинистом пляже. У нее были пружинистые ножки с дерзко выпирающими мышцами и мстительными коленками. Все тело ее было будто скручено из проволочек, кожа блестела, а зубы слепили, как свежевыпавший снег. Она была похожа на закаленный дамасский кинжал, который почему-то таял под моим взглядом. Она изучала черную магию, а мне было все равно – будь она хоть ногтем дьявола, я бы преклонил перед ней колени. Сноузи была маникюршей, которой нравились серферы. Она легко отличала серфера от не серфера. Она упомянула об этом три раза, и на третий я понял, что она не шутит. Чтобы отвлечь ее от темы серферов – я только знал, что у них есть доски, – я философствовал о жизни. Сноузи была вегетарианкой. Я признался ей, что я тоже, после чего она замялась, покраснела и спросила, есть ли у меня герпес. Она буквально не могла найти себе места от радости, когда узнала, что я дантист, – один из ее зубов мудрости не давал ей
Меня к ней тянуло, как дерзкого мальчика к миленькой девочке в ветреный полдень на глинистом пляже. У нее были пружинистые ножки с дерзко выпирающими мышцами и мстительными коленками. Все тело ее было будто скручено из проволочек, кожа блестела, а зубы слепили, как свежевыпавший снег. Она была похожа на закаленный дамасский кинжал, который почему-то таял под моим взглядом. Она изучала черную магию, а мне было все равно – будь она хоть ногтем дьявола, я бы преклонил перед ней колени.
Сноузи была маникюршей, которой нравились серферы. Она легко отличала серфера от не серфера. Она упомянула об этом три раза, и на третий я понял, что она не шутит. Чтобы отвлечь ее от темы серферов – я только знал, что у них есть доски, – я философствовал о жизни. Сноузи была вегетарианкой. Я признался ей, что я тоже, после чего она замялась, покраснела и спросила, есть ли у меня герпес.
Она буквально не могла найти себе места от радости, когда узнала, что я дантист, – один из ее зубов мудрости не давал ей спать по ночам. Лучше б это был я, сказала она. Мяу!
На следующий день у меня в клинике Сноузи, в плотно облегавшем ее фигуру черном коротком платье и черных сетчатых колготках, выглядела агрессивно. Платье открывало озера кожи спереди и океаны ее сзади, с островами лопаток и атоллами ключиц, притягивающих к себе ищущий глаз и блудливую руку. Я вырвал ее зуб с элегантностью, типичной для стоматологов в нашей семье. Она рыдала от ужаса, и тушь текла по ее щекам. После она ждала меня, сидя в своей Honda Civic, и ее глаза были полны слез, на этот раз – благодарности. Мы целовались. То там, то сям она покусывала мои губы, и было непонятно, чью кровь я ощущал у себя во рту.
– Я не хочу спешить, – сказала она, слегка отстранившись.
Я не мог не спешить. Мои родители, в чью квартиру я собирался пригласить Сноузи, должны были вернуться из Мексики через три дня, через четыре дня мне должны были вставлять имплант в подбородок, сразу после чего я улетаю в Париж на встречу с моей бывшей возлюбленной Стеллой. И еще, чтобы не забыть, послезавтра мы с моим лучшим другом Шуркиным должны были ехать в Новато, где жила моя ассистентка Нимф.
– Женщина должна держать мужчину не тем, как долго она ему не дает, а тем, как хорошо она ему отдается, – напомнил я Сноузи.
Сноузи не стала возражать, но поделилась, что не так давно в ее жизни был мужчина, она разбила ему сердце, в ответ на это он выбросился из окна второго этажа и ему удалось умереть. Одним словом, она не хотела спешить, думала пойти сначала в кино, поесть пиццу и все такое. Потом показала мне две из своих семи татуировок.
