Дяде Саше было на тот момент (январь 2015 года) почти девяносто лет без нескольких месяцев. Он всю жизнь отработал на паровозе в Осташкове. Небезызвестный среди любителей железных дорог писатель и композитор Алексей Борисович Вульфов решил записать с ним интервью для своей радиопередачи "Россия - духовные пространства" и поехал к нему зимой в Осташков.
По счастливой случайности и я вместе с Алексеем Вульфовым оказался в тот холодный январский день в доме Новоторова Александра Анатольевича, чтобы послушать его интересный и долгий рассказ о своей жизни. Теперь эти воспоминания о дяди Саше, который уже к сожалению ушёл от нас, пройдя свой нелёгкий жизненный путь, остались лишь в нашей с Алексеем памяти да сделанной диктофонной и видео записи, которые мы успели с ним сделать. А сегодня предлагаем и Вам прочесть этот увлекательный рассказ.
Беседуем у него дома в тепле у печки, им же когда-то сложенной. Тесный, низкий осташковский дом, расположенный на улице Гвардейской неподалеку от жд станции, плотный по пространству, без излишеств, с простой мебелью и до сих пор с половиками, выстроенный по подобию небольшой избы, как многие дома в этом краю. Дядя Саша говорит – в нём когда-то жила их семья из девяти человек. А построил дом от и до дяди сашин отец, плотник был, многим и другим строил. Землю получили от горсовета, дяде Саше, как паровознику, позволила власть взять место поближе к вокзалу и депо, а дом построили и лучинку на крышу купили на облигации государственного займа, лучинка эта и сейчас лежит у них, говорит, под шифером.
Дядя Саша к моему приезду надел пиджак с медалями и всякими значками, положил на парчовую скатерть стола в горнице удостоверения к наградам, трудовую книжку. Глядят его глаза на меня круглые, пристально яркие, как монетки. Так-то бодр, разве что слышит немного плоховато, низенький, сгорбившись и с палочкой между колен, без нее ему уже и по дому не пройти.
Сразу начал о войне. На фронт его не призвали, а, разместив их команду в теплушках, отправили тайно на Урал, в Пермский край, в Губаху, на подземную угольную шахту, где он служил на малом электровозике «поездовы́м». Поездовой – это машинист на шахтных горизонтах, который вывозит наружу в вагонетках уголь с добычи. Попадал дядя Саша и в обвал, и чудом вышел раз из шахты без света при аварии на чей-то Богом посланный голос, но зато выжил благодаря сносному питанию по сравнению с тяжелым голодом прочего тыла: хлеба давали им 1200 граммов в день, по высшей рабочей норме (уголь шел в тяжелую оборонную металлургию и для отопления паровозов), нужно было, как он говорит, «взять себя в руки», чтобы не съесть раньше времени десятидневную карточку, и тогда можно было выжить. Ближе к концу войны отправили дядю Сашу учиться на повышение в должности, но там хлеба стало уже 800 граммов, и дядя Саша с учебы той «сбяжа́л», как говорит он на местном верхневолжском наречии.
Как сбежал: залез на крышу вагона, деньги, что получил при уходе с шахты, зашил в штаны, сам привязался к вагонному «грибу» на крыше пассажирского поезда, а к себе, в свою очередь, привязал рюкзак с хлебным запасом, и по дороге, весь вязкий от дыма и копоти, ел его постепенно, «взяв себя в руки». И так доехал до дома, добрался до родной деревни Березу́г, недалеко от райцентра Селижарово.
Рюкзак тот, точнее - вещмешок подарили ему наши бойцы, когда еще он жил в деревне, до призыва, чистил от снега аэродром и главную дорогу на Кувшиново для пропуска военных машин, бригадиром был. Принадлежал этот вещмешок солдату, убитому в ночном бою при нашем начавшемся наступлении, когда было освобождено Селижарово, зимой, дядя Саша тому бою свидетель, и солдата того помнит еще живым.
Приезжает домой – встречает семья из восьми человек, мать, отец, сестры, братья. Вечером сели ужинать. Мать поставила на стол чугун с вареной картошкой и каждому отрезала по маленькому кусочку хлеба, что сама «испякла́». Поглядела на сына – заматерелого, повзрослевшего, с ломаным в шахте пальцем, в шинели, во всем суровом – и виновато говорит: уж чем, сынок, богаты… Весь хлеб, что есть у нас, вот тут на столе.
Тогда дядя Саша разорвал штаны, вытащил пучок перевязанных денег, бросил на стол и сказал: «Пусть теперь всягда́ будет много хлеба».
Я поглядел на фотоснимок их семьи перед войной в альбоме - стоят у избы, он там среди всех маленький, классе в шестом, хотя, как сказал мне со смехом, курил уже тогда тайком папиросы «Пушка». Во что одеты… Боже, в какой немыслимой нищете, крайней бедности даже для этих печальных, глухих, традиционно скупых по укладу мест жили тогда люди. Как тяжко было смотреть на это фото.
Женился по любви. Девушка местная, тоже деревенская. Сперва устроилась на паровоз в сметенное начисто войной осташковское депо – стояли одни остовы служебных зданий с торчащими трубами и кое-каким уцелевшим инвентарем среди гор обрушенных ежедневными бомбежками кирпичей. Съездила в первую поездку кочегаром – вроде ничего, – а паровозы были серии Э, не «овечки», четыре квадратных метра с лишним колосники, отапливали углем, с тендера кочегару нужно было перебрасывать в будку в вихрях метели и угольной пыли, в жирном дыму, в вечных режущих сквозняках топливо. Съездила во вторую поездку. Приехала и говорит начальнику депо: кочегаром не буду работать, на паровоз больше не пойду. А если заставите – по дороге в канаву брошусь. Немыслимой показалась эта работа девочке 16 лет.
Начальник депо ее назначил тогда вызывной. Ходила она – снег ли, ветер ли, дождь ли, днем и ночью с фонарем по Осташкову – город-то в войну уцелел, немцы жилое там не бомбили, только станцию – ходила и будила в поездки паровозников, стучит в окошко, ей открывают: ваш паровоз с линии идет, вам явка во столько-то, распишитесь в вызывном листе. После работала на различных бытовых специальностях в городе, а под конец жизни стала, как и ее мама, очень верующей, ходила в церковь и была на духовном попечении самого отца Вассиана – всеми уважаемого священника в Осташкове, того самого «селигерского батюшки», который при Хрущеве отстоял Знаменскую церковь и служил здесь более полувека.
Именно его усилиями началось восстановление главной селигерской святыни - монастыря Нилова Пустынь на острове Столбном.
Дядя Саша показал ее фото в молодости – красавица: такой бы артисткой быть. А она ею и была – пела в железнодорожном хоре, любимая песня у нее была – «Россия, Россия, Россия, родина моя».
Был в Осташкове до конца семидесятых годов и хор железнодорожный - в клубе «Спартак», был и деповской духовой оркестр, руководил им машинист Меняев. Важно шествовал и гремел на демонстрациях на удовольствие всему городу этот оркестр паровозников. Потом и хор, и оркестр те помаленьку сгинули, а дальше уже в самом конце девяностых ликвидировали и само депо, да что депо - всю железную дорогу на Луки и Селижарово чуть было не закрыли в ельцинский чад, она и нынче-то еле дышит.
Был в Осташкове после войны ещё летний сад. Там тоже духовой оркестр играл – был еще второй оркестр, городской, иногда аккордеон или баян. В этом летнем саду на танцах дядя Саша с будущей женой и познакомился. За хороший танец давали приз лучше всех сплясавшему. Дядя Саша прекрасно плясал, часто получал призы, видным был ма́льцем, я на фотографии увидел его молодым – броский, лоб высокий, осанка, тоже - прямо актер.
Жили с ней, говорит, дружно, в согласии. Однажды, уже в зрелые годы, дочери школу заканчивали, шел дядя Саша домой с «жёнкой» с чьего-то дня рождения «подгулявши», да так хорошо подгулял, что посреди дороги - зимой тогдашней здоровой, в прозрачный мороз, среди ночных снегов и стареньких огоньков Осташкова, со сладкой едкостью печного дымка в ноздрях, в обволакивающем духе озерного льда - остановился, словно паровоз по неисправности в пути, и толкует: «Знаешь, а я ведь идти-то дальше не могу. Вот сейчас прямо здесь на снег лягу и усну». А она ему: «Ну тогда, говорит, и я с тобой тут рядом лягу. Куда мне от тебя разлучаться».
На паровозах с царских пор ездили машинисты с особыми сундучками, пока не перешли на чемоданы и портфели уже в семидесятых.
Дядя Саша восемь лет отработал кочегаром, семь – помощником, а потом стал машинистом, сперва водил на трофейных немецких паровозах «фрау» (трофейных паровозах серии ТЭ) грузовые, а затем и пассажирские поезда - на Су, потом на «лебедянках».
А ведь в пассажирские кого попало не поставят, тем более машинистом. Раньше профессию получали долго, трудно, но реально, а не виртуально.
За всю работу до пенсии дядю Сашу только один раз вызывали за провинность в отделение, к самому НОДу на разбор - за остановку на перегоне с грузовым поездом перед Великими Луками и стоянку вне графика в течение двенадцати минут. Дядя Саша переживал тогда вместе со всей семьей безостановочно год, и даже теперь, во время нашей беседы, когда зашел о том разговор, огорченно завздыхал.
Вино-то он особо никогда без ума не пил, жизнь провел в сплошных трудах. Сено после поездки, преодолевая сон, ездил косить на мопеде по тропе вдоль родной дороги на лесные луговины, «на сто восемнадцатый километр», путейцы выделяли место, показывали, где можно окашивать в полосе отчуждения, начиная почти от самых рельсов - корову держали, пока дочки были маленькие и силы были. Если брал на покос жену – привязывал ее к себе сзади для надежности веревкой, чтоб не слетела с мопеда при каком-нибудь резком манёвре в объезд кочки или колдобины, гонял быстро. Сено это надо было еще ездить копновать, ворошить, перед зимой вывозить, искать для этого машину. Однажды вызвали его неожиданно в поездку, и дочка примчалась за ним туда на велосипеде. Печь складывал сам и ту, и другую в доме, еще когда работал кочегаром. Учился у приятеля, помощника машиниста Феди Комиссарова, вместе с ним работали на одном паровозе, печника, все секреты у него понемногу в поездке выведывал, а потом взял сам – молодой! - и сложил. А чтобы еще улучшить – схитрил: у меня, говорит Феде, печка не греет, я сложил, а она не греет, что мне посоветуешь? Тот ему наговорил еще секретов, насколько там верхний обруч надо бы поднять и все прочее, и дядя Саша все их воплотил, и стала печка с тех пор еще лучше греть. Мы с ним под ее тепло и беседовали - осенью поздней, но погожей, звонкой приезжал я к нему, в солнечный заморозок.
Копейки лишней люди в этих краях особо никогда не видывали, жили скромно, бесхитростно, свой трудовой доход всякий человек тут считал и ценил. А у него ведь три дочери, старые родители – надо было кормить их, одевать. Ничего – жили себе, без рвачества обходились, а значит - без суеты. Вся изба была бабушкой заставлена иконами. Не боялась она власти. А так-то обо всех в Осташкове, кто ходил в Знаменскую церковь, которую не закрывали, в советские года немедленно докладывали в парткомы и вообще куда следует, старания на это хватало. Детей крестили – фамилию родителей скрывали.
Отец научил дядю Сашу обувь шить и ремонтировать, сваляли они с ним раз даже валенки - еще в деревне, до переезда в Осташков, где дядя Саша устроился в депо кочегаром (его после работы поездовым сразу на паровоз взяли, а так всех сначала брали только слесарем). Сам-то отец научился сапожничать в немецком плену, куда попал «еще в первую войну». С удовольствием показал мне дядя Саша фото годов пятидесятых, где торжественно стоит он с этими валенками в руке. А обувь чинит и сейчас людям, и очень сетует, когда не приносят: «А мне что тут целыми днями остается - скучать? Мы небо не привыкли коптить». Нравится ему это дело. С гордостью показал мягкие сапожки, которые сам только что сшил, несмотря на больной палец и старость, они у него рядом стояли с креслом, всё мял их потом в руках.
Ходит с палочкой, потихоньку, дочери в нем души не чают, пока рассказывал – напротив на стульях прямо глазами его счастливыми ели, всё выкликали – «пап, расскажи то, пап, расскажи это!» – хорошо воспитали их, значит, они «с жаной», слава Богу. Старенький - а ведь всё равно ходит в церковь, в Знаменский храм в Осташкове. Там ему говорят: дедушка, вы присели бы, тяжело стоять-то. А он им в ответ: а для чего же я тогда пришел?
Что хотел про сундучки-то рассказать, и забыл… А! Ходили паровозники на работу с такими сундучками. Называли их «шарманки». Заказывали их мастеру-жестянщику, приходили к нему на дом, и он делал «шарманку» того фасона, какой попросят.
Были тут в Осташкове такие Гречников, Савельев – они делали. Не по форме, не по погонам с паровозиком, не по фуражке с белым кантом издали отличали паровозника на низкорослых улицах Осташкова, прежде чем поздороваться с ним уважительно, какого бы возраста он ни был - а по «шарманке». С «шарманкой» ходили только паровозные бригады, и больше никто на железнодорожном транспорте. У кондукторов были тоже свои сундучки, но немного другие, а чаще-то сумки у них висели на ремне через плечо. Да паровозник же идет еще к тому же чумазый, только зубы и белки глаз светят, его всегда отличишь, он весь сверкает угольной пылью и маслом с головы до ног, на солнце лоснится полировкой от своей бессонной, но счастливой работы - попробуй устройся тогда в депо, его и называли – «ку́мово», без кумовства в него и слесарем не попадешь, легко ли такой элитой стать, – пока-а-а устроили душевые и раздевалки, а так, дядя Саша говорит, первое время «в грязном» шли по улице из поездки домой прямо с паровоза.
Разносолов-то не было даже в семьях машинистов, жили в Осташкове по-деревенски, скудно, без шика. Дети всякому подарку от родителей радовались, тем более съестному гостинцу. Умели тогда люди вообще радоваться, несмотря на тягости времен, и дети тоже. Катались с горок на деревянных санках, носились на катке на самодельных коньках-полозьях, мудрёно примотанных к валенкам, летом купались, сызмальства приучались к лесу и болоту, грибам, ягоде, рыбу ловили с пристани удочками на крючки, которые выковал отец или старший брат. Игры всё были на улице. Зимой - в снежки, бабу лепили, просто в снегу озорничали – ещё как, на морозы не глядели, если совсем уж залютеет. Жили осташковской своей жизнью.
Дядя Саша приходил домой после поездки, должно быть, усталый, важный, сумрачный, строгий с паровоза, вдыхал привычный запах погреба и огорода, снимал в прихожей на деревянной лестнице и вешал на гвоздь закопченный истертый ватный пиджак с серебряными пуговицами и мятую шапку с кокардой, наглядевшись за поездку на плывущую лесную глушь, блещущие речки да глаза стрелок и семафоров. Входил в натопленный дом – и бежали к нему, протягивая ручонки, по половикам маленькие дочки. Дядя Саша открывал «шарманку» и непременно доставал оттуда, как он говорил им, «подарок от зайчика»: что осталось из еды или любопытное приобретено в поездке - яйцо в крутую, булку, иногда конфет купит в Луках, поздней «вясно́й» ландышей нарвет на стоянке на разъезде, осенью пробежит опушкой недалеко от паровоза – беленьких грибов наберет один другого чище в припасенную корзинку, которую в ящике на тендере держали, когда шел грибной слой. Дочки всему этому, конечно, очень радовались.
Вот христианство было настоящее - этот подарок от зайчика. Да и вся жизнь его - христианство.
После беседы позвали нас дочери обедать, пригласили за щедрый стол в широкой кухне, расположились в замечательном духе избы с запахом половиков, нарядным рябиновым кустом и всегдашним покоем за окошком, глядящей поленницей. Выпили мы с дядей Сашей почти до дна вдвоем бутылку прохладной водки под замечательное пиршество - осташковские горячие щи и соленые грибы, жареную с луком щуку, со свежей горбушкой в кулаке, чудесной, гибкой. Я захмелел малость с дороги, а дядя Саша – почти нет.
Как непоправимо многое уйдет с ними, как пусто без них будет. Без их рассказов, «подарков от зайчика».
Текст Алексея Вульфова. Январь 2015
Ставьте лайк👍, если вам понравилось и подписывайтесь при желании на мой канал "Заповедная магистраль", чтобы не пропускать новые публикации. Спасибо за просмотр!
Ещё больше интересных фото на личной странице автора в Instagram