Ну вот, я расположилась в реанимации на удобной кровати, дала привязать свою ногу, и взяла в руки Салтыкова-Щедрина. Меня здесь вообще никто не беспокоил, я ела, спала, читала. Сестра, очень редко, приходила менять бутылки в капельницы, и ставить градусник утром и вечером, так же меня три раза в день кормили диетическими блюдами. Видимо решение о тактике лечения моего гепатита было принято коллегиально, после моего перевода в эту больницу по анализам , которые у меня взяли в приемном покое при поступлении, поэтому врач ко мне заглядывал ближе к вечеру и спрашивал о самочувствии. Я его даже не запомнила.
Зато через день ко мне приезжала Римма Халитовна, рассматривала мои раны, и делала перевязку. Ожидания травматологов о том, что окровавленные марли сами отпадут, не оправдывались, но Римма старалась убедить меня в положительной динамике, и я ей верила. Да и не думала я о марле, ведь впереди ещё было две недели, так что все ещё могло измениться. Чувствовала я себя хорошо, не смотря на свой жёлтый цвет, поэтому никаких гнусных мыслей в моей голове не было.
Но был один минус. В этой реанимации очень редко бывали пациенты, поэтому медсестры не привыкли сюда заглядывать. Они просто напросто забывали обо мне. А я ведь была очень зависимой. Мало того, что я лежала на спине, я ещё была привязана к перекладине, на которой висела нога. Поэтому мне изредка нужна была помощь, так как я была живой. Еду мне приносила раздатчица по расписанию, а все остальное забывали делать сестры и санитарки. Ведь дверь в палату была закрыта, это же реанимация.
А я ведь иногда хотела пить, писать, и ещё кое что. И мне приходилось тупо ждать, когда обо мне кто нибудь вспомнит. Благо, я была тренированная. Я дожидалась сестры, которая приходила с назначением и выполняла все мои желания, которые скопились на данный конкретный момент. Но иногда бывало, что я взяв поильник, неудачно тащили его к себе, и все выливала, или на себя, или под себя, вот тогда приходилось лежать в мокрой постели до дежурного прихода сестры, и это было отвратительно.
Но все равно, днем это было терпимо, а ночью, я даже слова подобрать не могу, как гнусно мне было ночью, если случался какой то дискомфорт. Сестры спали мёртвым сном, их невозможно было дозваться, санитарки тоже дрыхли, причём далеко от меня. Я их не осуждаю, они не привыкли к таким больным, у них в отделении все всегда были ходячие. И вот ночью , когда меня что то не устраивало, я применяла все, что находилось вокруг меня для призыва мед персонала. Я стучала ложкой по стакану, кричала, долбила рукой в стену, чтобы хоть кто нибудь услышал меня.
Но в один прекрасный день все изменилось. Потому что мне не выключили телевизор. Я его и включать то не просила, у меня были книги, но включали его по умолчанию, и выключали тоже , а в этот день забыли. А я, как то с самого детства, люблю спать в тишине и в темноте, а телик меня просто вымораживал. Сначала я ждала, когда обо мне вспомнят, а потом начала давать о себе знать. Все мои усилия, крики, стуки, звоны, были очень мало эффективны, и сестра пришла только в два часа ночи. Утром я нажаловалась врачу. С этого момента за мной, при открытой двери, наблюдало все отделение. Но и мне теперь было за чем наблюдать.