Перебираю и вспоминаю семейные истории, были и предания. Больше всего мне их рассказывала бабушка по материнской линии. Звали ее Еленой Вильямовной, а на работе (она всю жизнь проработала в Государственной научно-технической библиотеке) - Еленой Шекспировной. На что бабушка ничуть не обижалась. Вообще, характер она имела веселый и вспоминала о прошлом в основном что-то забавное.
Из ее уст услышала я дивную историю о ее двоюродной сестре Вере.
Отец Верочки Рудольф Левинсон был человеком, мягко говоря, не бедным: собственный дом в Москве на Кузнецком мосту, на первом этаже - модный обувной магазин. Поскольку хозяин обладал не только деловой хваткой, но и отменным вкусом, обувь он заказывал прекрасную, так что магазин считался у москвичей лучшим.
- У Верочки в гардеробной стояли пирамиды коробок с новыми туфельками, - рассказывала бабушка Лена. Кажется, и 50 лет спустя вспоминала она об этом с некоторой завистью...
Семья была не только зажиточной, но и вполне интеллигентной, передовой, поэтому, когда Вере исполнилось 18 лет и она объявила родителям, что собирается начать собственную жизнь и зарабатывать на хлеб с маслом сама, никто ей перечить не стал.
Верочка была барышней образованной: французский и немецкий языки знала как родные, прекрасно музицировала, окончила, помимо гимназии, танцевальную студию, прилично рисовала - художник-учитель приходил давать уроки на дом. Тем не менее профессии как таковой не было, и Вера решила податься в гувернантки.
Довольно быстро нашлась семья, где ее приняли с распростертыми объятиями и отдали на попечение двух ангелочков нежного возраста. С детишками Вера с удовольствием занималась: играла, гуляла, беседовала, учила языкам, музыке, основам живописи и рисунка, пристрастила к гимнастике.
В общем, все шло замечательно до того дня, когда у кого-то в семействе, где Верочка была гувернанткой, случились именины. Были созваны гости, накрыт роскошный стол, народ поднимал тосты за здравие и угощался чем Бог послал. Все было чинно и благородно. Но в какой-то момент хозяева решили похвастаться перед гостями успехами своих детишек: до тех пор они, разумеется, пребывали в детской под присмотром гувернантки. Ну и гувернанткой, кстати, пожелали похвалиться: не во всякой семье с детьми занималась дочь миллионера-обувщика, известного всей Москве.
Верочка вывела детей в столовую, те по просьбе родителей, встав на стул, прочли по стишку, что-то спели и по-французски, и по-немецки, и по-русски. Короче - блеснули талантами. Хозяева были растроганы до слез, гости восхищались и принялись теперь уже поднимать тосты за подрастающее поколение и очаровательную наставницу. Вера сначала отказывалась, но потом поддалась на уговоры - выпила один бокал шампанского, второй, третий...
Вот тут-то и случился казус. Вино, видимо, ударило Вере в голову, и, развеселившись, она решила показать присутствующим, что не только умеет детей воспитывать, но и сама кое на что способна. Освободив угол стола, гувернантка легко вспрыгнула на него и, к восторгу сидящих за столом молодых людей, громко напевая по-французски, сплясала канкан.
Собственно, на этом ее педагогическая карьера была закончена, о чем, впрочем, не жалели ни сама Верочка, ни ее родители.
Правда, больше она воспитанием детишек не занималась. И когда моя мама предложила ей, безработной пенсионерке, понянчить меня, отказалась сразу и наотрез. Видимо, припомнила свой канкан...
В 1930-е Верочка вышла замуж, супруга быстро посадили, сгинул он в лагерях. Посадили и ее, жену врага народа. К счастью, ненадолго. Вера Рудольфовна с рюкзачком за спиной покинула тюрьму и обосновалась в квартире около Белорусского вокзала, где через много лот и закончила свои дни.
В то время я часто бывала у нее. В доме хранились удивительные штуки: позолоченное фамильное древо с портретами членов семьи под стеклянным колпаком, картины, часы с репетиром...
Я приходила с авоськами продуктов (у не работавшей тети Веры была мизерная пенсия), мы подолгу беседовали, в основном о прошлом...
Однажды она горько посетовала, что живет на выселках - «большевики загнали за Можай».
- Побойся Бога, тетка, - возмутилась я. - Это же центр - центрее некуда!
- Ах, Оленька, - вздохнула тетя Вера. - Подмосковье это. Мы сюда к Яру на тройках ездили...
Умирала она при мне. Недолго. Я рада, что смогла быть с ней в те часы...
Все же оказалось, что родственники имеются, на фамильные ценности, хранившиеся у тети Веры, нашлись наследники. Мне оставили зеркало - в пол, в деревянной раме. Довольно мутное. Много лет оно стояло у меня дома, лотом на даче.
Никогда не удавалось заснуть в помещении с этим зеркалом. Видно, слишком многое оно помнило...