Мусульманам сквернословить не положено
Доводы моего доставучего приятеля:
“Вот для меня Аллах один”, – и он важно, со значением, с паузой воздел указательный палец кверху, к небу.
И твердым голосом без сомнений сказал: “Я дорогу к нему не потеряю. Вот куда бы ты меня ни повернул лицом в пространстве, я все равно приду к Нему, с дороги не собьюсь”.
И после паузы продолжил: “А у тебя, крестоноситель, Троица, – у тебя ТРИ бога!"
В языке южан, мусульман свои специфические нюансы – паузы, интонации, понижение голоса до таинственного, секретного, и с повышением интонации где-то до границы нервного срыва, и очень, очень много, много жестов (со стороны может показаться, что еще секунда и люди поубивают друг друга). Такой язык нужно не просто слушать ушами, а видеть чувствами, образами.
Эмоциональный образ, стоящий за его обращением ко мне “крестоноситель”: это человек как бы хромой, недалекий, убогий, вызывающий жалость, сочувствие, а был бы умным – верил бы в единого Аллаха, а не в не пойми кого в трех ипостасях.
Роли он распределил так: он практикующий доктор, а я больной у него на приеме. Но поскольку мы приятели, он это делает бесплатно, по доброте душевной.
Он снял руки с живота, принял стойку бульдозера, округлил свои глаза и с ходу на меня наехал:
“А ну, крестоноситель, скажи, кто из этих трех богов в какой стороне находится? – и тут же добавил: – Ни ты, ни я не знаем”.
Потом откинулся на спинку жалобно ноющего стула и спокойным голосом в позе сытого будды кинул мне пару фраз.
“Вот куда тебе идти, чтобы не потеряться, и кого из этих трех твоих богов искать, ты не знаешь”.
И начал внимательно разглядывать на одной руке один палец, на другой руке три пальца… Вздохнул, повернул ладони кверху (призвал бога) и продолжил:
“Но в этой жизни все возможно, под небом Аллаха случаются и не такие чудеса”, – он стебался по полной программе, от всей души и уже открыто над всем христианским миром. – Но если этот путь ты вдруг знаешь… – Аллах велик, все в его власти, и все возможно, – то объясни мне, пожалуйста, про своих богов, которых три, но почему-то он один. Вот скажи мне, крестоносец: один рыбка или их три?”
И снова начал разглядывать пальцы на руках и что-то бурчать себе под нос, поминая великих математиков.
“Слушай, может, мне вот этого мальчика-официанта позвать, чтобы он тебе, крестоносителю, объяснил, сколько этих рыбка”.
Он снова уперся руками в оба колена широко расставленных ног, поза у него была, как у борца сумо, и он, как опытный психиатр-экзорцист, всматривался в меня внимательным сочувственным взглядом.
“Вот объясни мне так же просто, как это делаю я сейчас: для меня – один это один. А как ТРИ может быть ОДИН, я не понимаю!”
И он снова сопроводил все это жестами: показал на одной руке один палец, а на другой – три. И что-то снова проворчал себе под нос не то про Лобачевского, не то про Эйнштейна… Мусульманам сквернословить не положено, очевидно, физики-математики заменяли ему короткие русские слова, которыми можно обозначить все – включая то, что нормальными словами передать невозможно.
У него было хорошее образование, он был толковый, умный, юморной и довольно зубастый парень, способный удерживать канву дискуссии и не давать собеседнику с нее соскочить.
Он знал, что я тоже с зубами. Для него это была схватка, а я на эту схватку не напрашивался. Я думаю так: победа над лохматым соперником, как я, усилила бы его в его собственных глазах; это как в шахматы играть. В те времена таких лохматых легко могли затолкать в милицейско-полицейское авто, привезти в участок, постричь и заодно потренироваться как с боксерской грушей, без всяких последствий для себя.
Он со мной говорил в манере Ходжи Насреддина. Насреддин – это человек с невероятной находчивостью, юмором, великий жизнелюб и за словом в карман не лез. Отработка кармы для него – всю жизнь общаться с полупридурками. Полупридурком, очевидно, был я, а мой приятель, естественно, был Насреддином.
Он был зубаст. А какая хватка была у меня, честно говоря, я даже сам тогда еще не подозревал.
[ПЖВ 3.4:1–25]
Я тогда еще не понимал, что это дар
Беседа шла в полушутливом тоне. Меня вдруг как будто током ударило. Из ниоткуда перед глазами возник школьный учебник истории – неприлично говорить, история древнего мира для десятилетних детей.
Ответ был передо мной, как открытая книга, только читай.
Как принято на Востоке, я начал с вопроса: “А ты-то сам знаешь, что твой жест, указательный палец, показывающий на небо, древнее, чем твоя религия? А чтоб тебе обидно не было, древнее христианской и еврейской”.
Он оцепенел точно так же, как и я, когда он заговорил со мной о Троице. Его глаза от шока расширились. А я, не теряя времени, начал слова забивать, как гвозди...
“Ты можешь мне объяснить, откуда этот жест взялся?” – и я, подражая ему, тоже принял стойку бульдозера (надо честно признать, бульдозер из меня получился так себе, но я старался). У него от всего этого глаза лезли наружу, я где-то даже забеспокоился – трудно сказать, больше за него или за себя. Но не подавая виду, продолжал:
“Скажи мне, из какого мира не знающих Аллаха этот жест был взят?
Ты не знаешь, а я знаю”.
Теперь паузу держал я. И с непроницаемым лицом получал свой маленький кусочек удовольствия. Взял со стола рахат-лукум и демонстративно положил его себе в рот.
После нескольких секунд тишины я, покачивая поднятым кверху указательным пальцем, продолжил.
Все это время он изображал скульптуру с острова Пасхи – он торчал из земли вместе со стулом, на котором сидел. С тех пор прошло лет сорок. Я как сейчас помню: солнце жарило, над раскаленным асфальтом колебался воздух, листики на кустах шевелились так же лениво, как “два рыбка” в джакузи.
Сценарий резко изменился, теперь доктором-экзорцистом был я, а он оказался в роли окаменелого от изумления пациента.
С умным выражением лица со своим слегка помятым носом я правильным наставническим голосом продолжил: «Этот жест в древнем мире мог означать только одно: над нами один единый небосвод.
И это тебе первый ответ по поводу “один”».
И я нагнулся вперед и показал это рукой, почти прижав указательный палец к его носу. И по ходу дела, так, на всякий случай, начал инстинктивно рассматривать его, как мишень (мало ли что) в поисках слабого места. Слабых мест не было.
Он просто окаменел от моей борзоты. Я был быстрее и легче. Может, он и был чемпионом на ковре, а я с таким “пациентом” легко мог бы стать чемпионом по бегу. И как бы промежду прочим, так, на всякий случай, моя вторая рука сама потянулась к чайнику. Это происходило очень медленно, и точно так же медленно его глаза на неподвижном лице двигались за моей рукой. Наверное, точно так же, по привычке и на всякий случай.
И одновременно с этим замедленным движением я на одном дыхании оттарабанил:
“Небосвод не разделить ни на два, ни на три, ни на десять, небо едино для всех”, – в тексте запятые есть, но когда я это выдавал, запятых не было.
Видя, что его реакция не изменилась, я откинулся на стуле, принял его позу, важно сложил свои руки на отсутствующем, не вызывающем уважение на Востоке животе.
«Так вот человек, – сказал я с расстановкой, выделяя каждое слово, – который говорил “небо едино”, поднимал палец кверху».
И я ему стал показывать: “Смотри, если поднять руку, указательный палец оказывается выше всех, все остальные пальцы сами сгибаются, и все тело собеседнику говорит: умолкни, прояви внимание”.
Для меня никогда не составляло труда видеть, что происходит с моим телом в любом жесте, любом действии. Со мной такое происходит всегда, если я хотя бы немного концентрирую свое внимание, я почти мгновенно оказываюсь внутри своего тела. Читать тело, быть в нем, видеть его изнутри – я тогда еще не понимал, что это дар.
[ПЖВ 3.5:1–25]
<< Глава 3, часть 1 [ … ] Глава,3, часть 3 >>
©Мастер ХОРА, 2020
«Троица природы – принцип жизни Вселенной»