Он в панике добежал до ближайшего таксофона, набрал номер Bank Leu и распорядился ликвидировать свою большую позицию. «Наверное, отправился звонить своему брокеру», – заметил сэр Джеймс, когда Ливайн выбежал из комнаты. Он улыбнулся, и все засмеялись над этим предположением. Никто не воспринял его всерьез.
Позвонив брокеру, Ливайн избежал значительных убытков и даже выбрался из переделки с небольшой прибылью. В конечном счете, несмотря на энергичную защиту, сэр Джеймс довел поглощение Crowan Zellerbach до конца. В то время как Кей восхвалял Ливайна за его работу в Drexel, сэр Джеймс относился к идее дальнейших контактов с Ливайном без особого интереса.
«Медовый месяц» Ливайна в Drexel близился к концу. Вскоре он вернулся к своему привычному амплуа, жалуясь Уилкису, что его недостаточно ценят. Он говорил, что терпеть не может Леона Блэка, стратега Mead, и называл его не иначе, как «этот жирный недотепа». Ливайн утверждал, что Блэк – единственный банкир в Нью-Йорке, который имеет хоть какое-то влияние на обладающее реальной властью отделение фирмы в Беверли-Хиллз. Он также жаловался, что Drexel в отличие от Shearson целиком зависит от финансовых операций. Операции на Западном побережье были решающим фактором для всего бизнеса Mead и корпоративных финансов, и это означало, что доля Ливайна в премиальном фонде будет соответственно меньше.
Уилкис, который хотел уйти из Lazard, чувствуя, что его карьера заходит в тупик, просил Ливайна поменьше ныть и помочь ему получить работу в Drexel. Но Ливайна, казалось, все меньше интересовало будущее Уилкиса. Несмотря на то, что Уилкису удалось добиться собеседования в Drexel, его рассудочность и сдержанность были, очевидно, не тем, на что рассчитывала фирма, и он не получил предложения. Уилкис обвинял Ливайна в том, что тот за него не хлопотал. В конце концов Уилкис, не прося никого о помощи, все-таки получил предложение от E.F.Hutton. Он, казалось, не помнил себя от радости, пока в Hutton ему не сказали, что он должен пройти рутинное обследование на детекторе лжи, обязательное для будущих сотрудников.
Уилкиса, который пришел в ужас оттого, что ему придется лгать о счете в иностранном банке и незаконной торговле, прошиб холодный пот. Он просил сотрудников Hutton освободить его от теста, говоря, что это унизительное принуждение, но получил отказ. Один сотрудник Lazard, нечаянно услышав мольбы Уилкиса, спросил его, почему он так расстроен. «Каждый в чем-нибудь да виноват, – ответил Уилкис. – Каждый что-нибудь да украл». За день до теста Уилкис с головы до ног покрылся зудящими волдырями.
Тем не менее в результате он явился в назначенное время и прошел испытание без всяких осложнений. Типичная для того времени поверхностная экспертиза не содержала вопросов, на которые он не мог бы ответить правдиво. Его спрашивали об употреблении наркотиков, а не об инсайдерской торговле.
В Hutton Уилкис, судя по всему, наконец-то нашел свою нишу. Он чувствовал, что с ним обращаются как со зрелым профессионалом, важным членом команды М&А, который хоть и не является одним из основных «игроков», но неуклонно оттачивает свое мастерство. Стремясь ни в чем не отставать от Ливайна, он отметил переход на новую работу покупкой квартиры на Парк-авеню и снова принялся размышлять над тем, как бы дистанцироваться от лучшего друга.
Ужиная с четой Уилкисов, Ливайн часто и подолгу бубнил, хвастаясь своими подвигами в Drexel, а его жена Лори имела обыкновение мечтательно глядеть куда-то ввысь. Жену Уилкиса эти вечера сводили с ума, и она попросила положить им конец. Кроме того, Уилкис потерял источник в Lazard: Секола закончил свою практику в фирме и осенью того года уехал в Гарвардскую бизнес-школу. «Не подкинете ли мне пару-тройку интересных новостей, пока я буду в бизнес-школе?» – умолял Секола, мечтавший сохранить свою торговлю.