Утро.
Босиком по траве на реку.
Другая река.
Другая трава.
Мягкие, нестомчивые, не стоптанные пятки.
Трава колет пятки не в серьез, не больно.
Колет, подкалывает: пяточки-пятки, почему вы такие белые, почему вы такие нежные, городские такие?
Городские и сельские плещутся в реке вперемешку, всей гурьбой. Сельские и городские сидят на берегу, режутся в картишки, выигрывают и проигрывают, анекдоты рассказывают.
Местные – Карчины, Полянины, Монаховы – и те, кто приехал к деду с бабкой, к тёте с дядькой, приехавший из города Данилова Тутаев и приехавший из города Тутаева Данилов, рыжие, тёмные, белобрысые. Уходят и приходят, прыгают в воду «солдатиком» и «щучкой», снова вылезают на берег, где рядом пасутся чёрнобрюхие, в белых чулочках ярославки, привязанные цепью к забитому в землю колышку.
Коров выводят на реку, чтобы не платить пастуху, тот выгоняет стадо на заре, загоняет ближе к сумеркам, по дороге, едва пылящей от тяжёлых копыт, под мычание, под щелчки пастушьего хлыста и хлёсткие маты, незамеченные хозяйками, что теми же словами будут направлять своих коровушек к дому.
В осевшей пыли останутся лежать коровьи лепёшки, чей запах обозначит границу отступившего дня и приходящего шепотливого вечера.
Тот, не сегодняшний вечер, вечер, зовущий голосом деда: «Идите телевизор смотреть».
Вечер чёрно-белых картинок перед глазами, ещё неискушёнными, неиспорченными, без бревна и соломинки.
Вечер поздней яичницы и молока на ночь.
Длинный, бессвязный, полный любви, ничем не встревоженный сон.
До утра.