Мне повезло с квартирной хозяйкой. Мария Иосифовна, высокая, чуть горбящаяся пятидесятилетняя женщина, жила одиноко и тихо. Работала она в телятнике и подолгу не бывала дома.
С первого вечера за самоваром я почувствовал себя, как меломан, которому на хорах филармонии поставили раскладушку, тумбочку с чайником и сказали: "Ну вот, все концерты ваши". Нисколько не подозревая, что живет на свете как великий мастер языка, Мария Иосифовна с достоинством разливала чай, - она всё делала со спокойным, в меру, достоинством, - и так же спокойно, но уже еле слышно приговаривала "ох". О чем бы она ни вела речь, слова попадали в самую точку, как не целясь попадал в точку Сильвио из пушкинского "Выстрела". Я пил чай и слушал, как она говорит.
О молодоженах: "Хорошо живут, советно. Как в гору лезут".
О несговорчивых братьях: "Один задериха, другой неспустиха, вот и лаются. Ох."
О детях: "Не вспой, не вскорми - врага не наживешь. Ох."
Про мужика себе на уме: "Этот-то оптик. Не скоро обманешь. Разбежись да не окатись. Где сядешь, тут и слезешь."
О пьяном: "Язык лепечет, голова не ведает".
О соседях: "Семьишша большашша, всё дорогяшше, то надь, друго надь, а где взять?"
Ко мне, сочувственно: "Без денег везде худенек".
Я кончил пить чай, а Мария Иосифовна только садится: "Сокол с места, дак ворона на место."
О том, что ее сморил сон: "Как кислым залило".
Прибаутки о еде, угощении: "Ешь, подруга, девяту шаньгу, я ведь не считаю." "Кушайте, гости, жри, Маремьяна, не смотрите на моего мужа-обжору." А вот посложнее: "Масли, масли, красна рожа - девята неделя, фунт-от весь." То-есть, краснорожий от обжорства муж продолжает объедаться, намазывает хлеб маслом. Всего девятая неделя со дня покупки фунта (четырехсот граммов) масла, а фунт уже кончается.
Проверяя тетради учеников, - упражнения на артикль, - я слушал, как Мария Иосифовна стыдит старого раскормленного кота Матроса:
- Эко пузо кот нажрал. Эка брюшина. Поперек себя длинняе, не родить ли собрался... Страх. Вот страх-то! И опять ревит, ись просит, одичал. В кормах мышей страсть, а он полеживат. Пожрал, да на печь. Красота.
Стыдить-то она стыдит, но в самый разгар обвинительной речи я слышу сочный шлепок. Шлеп. И опять - шлеп. Мясо! Обвиняемого в обжорстве подкармливают.
Хозяйка стучит в перегородку:
- Игнат Михалыч, подь-ка сюды. Погляди, ересь кака. Кот-то прихиляется, с печи свесся. Жаркó. Вполсебя свесся, как околел… Быват, и верно околел?
Матрос свисал с печи головой и передними лапами, подобно шкуре тигра. Мария Иосифовна подошла его проведать, кот лениво приоткрыл один глаз и вновь его зажмурил.
Однажды я пожаловался, что лошадь плохо бежит в санях. Мария Иосифовна кивнула:
- Это у тебя лошадь бежать не хочет. У ребятишков мертвo побежит.
Силы небесные! Это же любимый прием Шекспира - столкнуть два предельно далеких понятия. И сколько еще приемов в этой мощной, образной, своевольной речи. Не одна Мария Иосифовна - любой житель Едьмы, старый и малый, говорит по-своему. Не то, что пассажиры городского трамвая, у которых слова - одинаковые стертые пятаки.
Вот школьники играют в шахматы. Старшая сестра, болея за азартного младшего братишку, насмешливо говорит ему: "Чадо, проиграешь!" А рядом сыплется:
- Пошто пешку-то не взять? Все-таки мясо.
- Cдавайся на ничью!
- Нет уж. Заячьей крови не накопил.
Кто-то томится у окна, высматривает опаздывающего партнера. А увидев, говорит насмешливо:
- На! Целехонек. Бежит, как куропать.
Слово подавалось, как на блюдце. Оно требовало хорошего слуха, и само внушало этот слух. Множество поправок в переводах английских народных баллад я сделал после разговоров за чаем в этом высоком, - пятнадцать венцов до подоконника, - деревенском доме, где, я знал, на громадной повети зимуют в сене все три летних месяца. Под избой, под нами жевала сено корова Малька, и каждое утро я получал от нее весть: Мария Иосифовна ставила на стол кувшин парного молока и говорила:
- Пей на здоровье.
По субботам - баня. Чтобы закрыть трубу, приходилось влезать на крышу, и Мария Иосифовна уже не раз сказала задумчиво: "Это у нас промблема - на баню лязать." Я шел в баню первым и, возвратившись, следил за самоваром и поджидал хозяйку. Она приходила из бани распаренная, с мелкой росой пота на красном безбровом лице. Мы пили чай, и я без конца слушал о том, что и когда бывало.
- Агнея ведь мне своя. Что ты! За троюродным братом замужем. Пожилая уж. Как первый-то раз рожала, солоно ей пришлось. Ходила на последнем месяце, а ее всё на пожню брали - мол, не наработает, так хоть обед сварит. Осталась на стану одна-одинешенька, да и родила. Молодая, ничего не знает. Ей бы пуповину обрезать, а она боится. Тут телята в жито зашли, хоть умирай, а выгнать надо. Прихватила ребенка юбкой, так и сползала, выгнала телят. Свои вернулись с пожни, - бабка мигом всё обрядила: и пуповину обрезала, и ребеночка обмыла. Нынче-то что не рожать! Повалятся в больницу и лежат, как цари...
Заодно я узнавал, что склероз мозга лечат отваром коры рябины, а при ожогах лучшее средство - разрезать и приложить сырую, а еще лучше тертую картофелину.
Из устья печи выезжали, по две на лопате, маленькие чугунные сковородки. На каждой сидела солнышком пышная золотистая лепешка - шаньга. Мария Иосифовна обмакивала петушиное крылышко в растопленное масло и смазывала их, никогда не остужая, как это делают скупые хозяйки, чтобы масла впиталось меньше.
Из разломленной шаньги шел пар, и тут же я узнавал, что в старину, отправляясь в дорогу, шаньги прямо из печи выставляли на мороз. Каменными лепешками набивали дорожный мешок, и сколько бы суток ни проходило, где бы ни останавливались на ночлег, сажали шаньги в печь, и они становились пышными, мягкими, как будто их только что испекли.
Я думал: когда-нибудь вспомню разговоры Марии Иосифовны, словно шанег достану из дорожного мешка. Разогрею в памяти - и снова сыт.
Забежал однажды школьник, мать прислала за уксусом. Мария Иосифовна переставляла горшки в печи и поглядела на гостя искоса:
- Ребята растут, как грибы.
Гость, шмыгнув носом, вежливо поддержал разговор:
- А вы, как волнухи.
- Мы-то уж перерослы, все с червями, - отозвалась хозяйка.
Мария Иосифовна - бабушка. Как-то вечером из города в наш тихий дом привезли ее внучку, и мы стали жить втроем. Внучка была в том возрасте, когда детям подают ягоды в берестяном кульке и говорят: "Медведь прислал", то есть ей было три года с небольшим. Как только внучка в первый раз заревела, Мария Иосифовна невозмутимо отозвалась:
- Ну, беда. Одна была у волка песня, и ту переняла.
И внучка замолчала. Сразу поняла, что бабушкино мудрое спокойствие неодолимо, и плачем ничего не добьешься.
Однажды ее все-таки прорвало, и она ревела горестно и долго. Я спросил хозяйку, не пора ли унять дитя, но она ответила всё с тем же спокойствием:
- Ништо, пускай рёхает. Небось, пуп не надсадит. Золоту слезу не выронит.
Эту "золоту слезу" я тут же отправил в Москву, Самуилу Яковлевичу Маршаку. И очень быстро получил ответ. Маршак писал, что завидует возможности слышать такой язык.
Самуил Яковлевич Маршак (22.10.1887 — 04.07.1964) — русский советский поэт, драматург и переводчик, литературный критик, сценарист. Автор многих популярных детских книг.
Лауреат Ленинской (1963) и Сталинских премий (1942, 1946, 1949, 1951).
Почётный гражданин Шотландии.
В 1961 году С.Я. Маршак и А.А. Ахматова дали рекомендации
И.М. Ивановскому для вступления в Союз писателей СССР.
В четвертом классе я прочел известный перевод Маршака – «Шалтай-Болтай сидел на стене…». Спросил у ребят, что это такое – Шалтай-Болтай. И услышал в ответ:
- Это радио.
Понемногу пополнялось мое собрание частушек. Я нет-нет да и вписывал туда новое четверостишие:
Ягодиночка уехал
В городочки дальние.
Все лежат не говореные
Словечки тайные.
Или:
Спели песню до конца,
Дак надь по рюмочке винца.
Кабы бражки туесок,
Побежал бы голосок.
Ночью мне приснился сон. Тонет в океане огромный теплоход. Экипаж и пассажиры уже перебрались в шлюпки, теплоход пуст, но он еще на плаву, еще сияет огнями. И будто бы я иду по коридору, а двери всех кают открыты, и в каютах, в клетках, - поют-заливаются птицы. Еще можно слышать их дивное пение, но пол в коридоре становится всё более наклонным, и скоро всё это, - и огни, и птицы, - уйдет под воду навсегда.
Но вот дверцы клеток распахиваются, птицы вылетают наружу, носятся вокруг мачт и исчезают, растворяются во тьме. И тут происходит чудо. Ушел под воду теплоход, пропали птицы, а пение не ослабевает, звучит и звучит над океаном.
Есть вещи прочнее времени.
Как-то бабушка и внучка ушли на весь день. Вечером вернулись вместе. И внучка, в платке, полушубке и валеночках, с блестящими глазами, румяная, слегка запыхавшаяся, похвасталась с порога:
- Я в телятнике была, говны выпахивала, денег заработала!
Дорогие читатели, подписывайтесь на наш канал, ставьте лайки и делитесь ссылкой!