Вторая глава
Про Норильск я уже слышал раньше от Лены ШаровОй — знакомой переводчицы финского языка, которая часто ездила туда в командировки в девяностых.
Лена рассказывала, что у них там главное развлечение — это орангутанг, которого научили пить водку и курить. А других развлечений в Норильске нет.
Мы прилетели из Москвы ранним утром. Нас встретила одна машина и сразу два водителя — идентичные близнецы — Иван и Андрей.
Ребята сказали, что они прикреплены к Бину, пока он в Норильске, что они все время будут с нами — водители и охранники в одном флаконе, и что они будут очень рады показать нам их город.
Иван и Андрей сели вперед, а мы с Бином и Чадовым — американец, англичанин и русский — запихались на заднее сидение старого Дискавери.
Втроем было тесновато в наших больших куртках и шапках -ушанках.
За окном где-то минус 40 градусов со снегом и с адским ветром, и даже в машине с печками на полную катушку пар валил иза рта.
Вокруг была жуткая буря, мрак, и больше ничего: ни города, ни дороги.
Ехали мы очень долго.
Братья рассказали, что они бывшие спецназовцы, но пару лет назад их пригласили в Норильск “открыть школу каратэ и помочь с обеспечением безопасности на разных предприятиях города”.
Помню, как мы с Чадовым переглянулись, когда я начал переводить всё это Майклу.
Я спросил: “А развлечения у вас в городе есть?”
Иван и Андрей ответили, что мало, но есть.
В Норильске есть один ночной клуб и в нём, по большим праздникам, Иван и Андрей устраивают шоу для гостей, целый перформанс.
Они разыгрывают операцию по захвату террористов и освобождению заложников: взрывают всё и спускаются в зал на веревках. Бывают даже показательные бои на ножах.
Майкл сказал, что звучит очень увлекательно.
Я спросил про полярную ночь и зимние условия — тяжело наверное так жить, климат плохо влияет на здоровье?
Иван и Андрей уверили, что ничего подобного и всё вроде нормально, надо только обязательно детей периодически вывозить на юг, а то они слепнут.
Чадов спросил, бывает ли у них лето.
“Конечно! Очень короткое, но хорошее. Даже рыбалка есть!”
Иван (или может быть Андрей) достал из кармана фотографии, которые он привёз нам показать.
Он показал целую серию, где они стоят в шортах на берегу речки. Они вдвоем держат большущую рыбину и позируют для камеры.
Только вот на всех фотографиях они как-то странно отворачиваются от рыбы в таких страшных муках, как будто от нее жутко воняет — видно, как у них жилы вздулись на шеях, настолько этот запах их корчит.
Чадов вежливо спросил: “А что у вас с лицами?”
“О да, — ответил Иван или Андрей, — летом тут много комаров, это очень страшно. Зато их зимой нет!”
Пока мы ехали в Норильск с близнецами и я слушал и переводил всё это, я заметил, что один из них говорит гораздо больше другого, но трудно было понять — какой именно из них — успеть было абсолютно никак.
Джип подъехал к гостинице, в которой жила основная группа — такая советская постройка восьмидесятых, и мы пошли завтракать.
Принесли наш заказ, я начал рассказывать Майклу про русскую еду — про гречу, про то, что русские очень любят добавлять майонез в салаты и, что укроп суют просто везде.
Тут вдруг зашёл Сергей Шнуров из группы Ленинград с двумя ментами в форме и с автоматами.
Я не уверен, что Шнур пил в Норильске вообще, но не в этом суть — свою роль алкаша и ??бунтаря он хорошо выучил и играл её хорошо.
Шнур рассказал пьяную байку, целое выступление о том, как менты пытались его арестовать накануне за нарушение порядка в нетрезвом виде. А он вырвал тогда автомат у одного из них, стоял с калашом в руках вот так вот и кричал, что он всех на хуй сейчас тут положит.
Его забрали в отделение и там они продолжили бухать вместе. И эти нормальные ребята его потом отпустили и даже привезли обратно в гостиницу.
Два мента стояли рядом со Шнуром и просто сияли от счастья, и наша хмурая официантка уже улыбалась и прямо хорошела на глазах.
Наконец-то в Норильск приехала настоящая звезда!
Я тихо переводил это всё Майклу, который сидел со своей глазуньей с сосиской, и мрачно ковырял в гречке.
Закончив свой рассказ, Шнур как бы вдруг с удивлением, заметил Бина, и медленно подошел к нему, грозя пальцем: “Ай — яй -яй! Зряяяяяяяяяяяяя! Зря ты убил Терминатора!”
Все ржали, но шутка Бину не понравилась.
Когда Шнур продолжил свой рассказ о том, как местные блюстители порядка его заперли в обезьяннике, Бин тихо толкнул меня, прошептав: “Он не прав. Я не убивал Терминатора.”
Я не понял о чём он. “В смысле?”
“Он плохо знает сюжет, это не я убил Терминатора. В конце фильма, на заводе Терминатор меня убивает и потом гонится за Линдой — главной героиней. Это она его убила.”
Я сказал ему, что понял, и что всё хорошо. Естественно, я знал эту сцену наизусть, мы с братом смотрели этот фильм сто раз. Но меня снова и не в последний раз поразило, какие странные и очень жалкие люди актеры — им надо чтобы абсолютно все их любили, без исключения, всё время.
___________________________________
По контракту всё у Бина должно было быть самого высокого уровня, поэтому он жил отдельно от нас в — по словам близнецов — “одной из десяти лучших гостиниц России”, или, как говорили в администрации картины, в “офицерской гостинице.”
Мы жили попроще, в “солдатской”.
Офицерская может быть и была одной из десяти лучших гостиниц в России, но поскольку она использовалась только тогда, когда большие шишки были в городе (а они старались не ездить в Норильск), то она была абсолютно мертвой. Готовый объект для съемки фильма “Сияние” Кубрика.
Мы подъехали. Никого не было, свет везде был выключен.
Стояли в лобби и кричали. Близнецы ушли искать консьержа. Долго не возвращались.
Я предложил Майклу переехать к нам в “солдатскую”, ещё предложил взять себе номер тут…
Признаюсь честно, когда он отказался, то у меня было колоссальнейшее чувство облегчения. Он даже помахал мне рукой на прощание, говоря, что я тоже должен отдыхать.
И достаточно быстро ушёл по коридору.
_____________________________________________
Как я уже говорил — я был алкоголиком и страшно хотел выпить.
Я был, то что называется по-английски “функциональным алкоголиком.”
Я понимал, что у меня серьезные проблемы с бухлом и надо бросать. Но во всём, что касалось работы, я вроде был в норме. Случались рискованные инциденты, когда я скрывал, что не успел что-то сделать из-за бухла, но меня ни разу не уволили и даже не ругали.
В общем, когда Майк помахал мне рукой и ушел по коридору, он дал мне старт.
Маршрут был такой: с близнецами обратно в “солдатскую”, оттуда с Чадовым бегом в -40 до киоска за пивом, выпили в номере, потом играли в бильярд с музыкантами из “Ленинграда”. Потом поехали в единственный клуб в Норильске, а дальше я точно не помню — убрался в хлам, как часто у меня тогда было.
Но как-то на следующий день я был на работе в кондиции и вроде выполнял свои функции на нужном уровне.
А у Майкла в эту ночь был другой маршрут.
Я помахал ему рукой и он пошел по коридору, вошел в номер, нашел свои мини-бар и просто его уничтожил. Он выпил всё.
А это был не простой гостиничный мини-бар с орешками и маленькими бутылочками по 50 грамм. Неее, это был мини-бар хозяина Норильского Никеля. Там были и водка и виски и коньяк и наверняка орешки (орешки он вроде не трогал).
Счёт из этого мини-бара есть в судебных материалах и он впечатляет.
Тут наверно стоит сразу уточнить еще один юридический аспект нашего судебного дела.
Что тут является “нормал”? Где норм?
В Калифорнии в суде по этому делу Майкл никогда не отрицал, что он пил. Но он утверждал, что был адекватным. Может быть он и был в жопу пьяным, но это не мешало ему работать.
Он был в норме, если хотите.
Я точно не помню, что я сказал в суде, когда меня спросили пили-ли остальные члены съемочной группы? Наверное я тогда сказал, что “нет, ну как обычно.” Адвокат Бина дальше не уточнял.
Как профессиональный переводчик я мог бы много чего ему рассказать про семантические и культурные тонкости этого вопроса.
Очень хорошо помню, как мы со съемочной группой Балабанова однажды прилетели в мой родной город, в Лондон. Летели через Хельсинки, где три часа ждали самолет.
Из Хитро нас забрал молодой парень, который работал в местной кино-компании.
Он возил нас несколько дней и в каком-то моменте я спросил у него, чем русская группа отличается от иностранных.
Он засмущался и сказал: “Я сразу понял, что вы точно такие, как мы представляем себе русских.”
Я спросил: “ Это как?”
“Ну, от вас всех воняет водкой.”
И даже сейчас, когда я говорю русским друзьям и коллегам, что раньше был алкоголиком, то они мне говорят — “да нет, Тобин, ты не был алкоголиком, преувеличиваешь. Ты нормально пил.”
А Бин нормально пил? Он был в норме?
Не знаю, просто пишу дальше.
_________________________________________________________________
Как бы то ни было, на следующее утро я проснулся с жутким похмельем. Так же как я просыпался с жутким похмельем почти каждый день в то время.
Ещё у меня было это чудовищное настроение, которое меня не покидало с того момента, как я впервые прочитал этот сценарий.
Но каким-то образом я принял душ, оделся, разбудил Чадова, мы встретили близнецов и поехали забрать Бина.
Даже не опоздали, были вовремя.
С ресепшена я позвонил Бину в номер и сказал, что ждем его.
Он ответил, что сейчас спустится, достаточно быстро появился в хорошем настроении, сказав, что хорошо спал и мы сели в машину.
Я сел между Чадовым и Бином.
Майкл суетился, что-то искал в сумке. Наконец нашёл и протянул близнецам кассету, сказав, что хочет поставить песню. Он повернулся ко мне, улыбнулся и сказал: “эта песня про меня тут с этим фильмом, называется “30 дней в яме.””
Я не знал эту группу и впервые слышал эту песню, но даже сквозь похмелье и под напором всех стрессов, связанных с этим фильмом, когда я ее услышал, то моей единственной мыслью было, что она гениальная.
Я слушаю ее до сих пор. Она про парня, которого посадили на тридцать дней за наркоту.
Она начинается с ангельских женских голосов, которые сначала разговаривают, потом вместе поют, смеются, а потом группа мощно врубается и этот маньяк начинает орать.
Я повернулся к Чадову и сказал, что действительно песня крутая.
Чадов покачал головой: “Тобин, он поддатый.”
Я не очень понял о чем он: ” Что?”
“Да посмотри на него!”
Я повернулся и посмотрел на Майкла.
В черных очках и в ушанке набекрень, он улыбался и подпевал: “30 дней в яме!!! 30 дней в яме!!!”
Тут вдруг в моем похмельном мозгу я начал видеть реальную форму, чудовищного конца всего этого проекта, который я ожидал с тех самых пор, когда прочитал сценарий в первый раз.
Мы доехали до площадки под грохот этой песни и я быстро отвел Бина к костюмерам.
До этого он всё время как-то конфликтовал с Надей Васильевой — женой Балабанова и с её девушками, но в тот день он был в превосходном настроении и даже шутил с ними.
Я отпросился на пять минут.
Мы должны были снимать на улице, погода была теплее, светлее, не было ветра.
В первый съемочный день на первой локации обычно много суеты — новая группа еще толком не работала вместе и поэтому возникает много вопросов: где костюм? Почему оставили камеру в гостинице? — да всё что угодно. Плюс ко всему этому -30 и мы в Норильске.
Нашел Балабанова и Астахова у камеры, откуда они следили за подготовкой объекта.
Тихо, чтобы остальные не услышали, я рассказал, что у нас проблемы: Бин бухой.
Астахов и Балабанов переглянулись в реальном шоке — непонятно, что теперь делать.
В суде потом сделают много шума из-за того, что мы не остановили фильм сразу, как только поняли что он пьет. Но это специфика кино и специфика этого сценария.
Если главный актер уже отснялся в нескольких сценах, то очень сложно остановить процесс — всё что сняли значит надо выкидывать и начинать сначала, а это огромные деньги.
Редкие бюджеты такое выдержат, поэтому такое и происходит крайне редко.
Актер может даже плохо играть, но надо продолжать работать с тем, что есть.
А по нашим меркам денег было похерено уже очень много — уже снимали в Нью-Йорке, уже привезли всю группу, а еще и группу “Ленинград” в Норильск, Бин сам уже получил огромный кусок.
Был еще один важный момент.
Ужасная и очень красивая ирония была в том, что по сценарию, американец должен был прилететь в Россию, не выдержать русской реальности и скатиться до уровня алкашного бомжа.
Что собственно и получалось.
Видите, я был абсолютно не прав с самого начала – у Балабанова был очень хороший сценарий. Даже пророческий.
И поскольку мини-бар уже сделал свою работу и Бин реально походил на бомжа, то мы решили продолжить съемки.
И вот пока мы втроём всё это тихо и нервно обсуждали, неожиданно сзади подошел наш голливудский актер Майкл Бин, всё ещё в очень хорошем настроении, уже одетый в поношенную дубленку и старую ушанку набекрень.
Майкл спросил когда начнем и может ли он чем-то помочь. Он попросил меня перевести Астахову — стоит ли камера, там где надо? И предложил свою помощь переставить её, если надо. Он уже рвался в бой.
Астахов был сильно удивлен, но сказал, что все в порядке, можно пока подождать в теплой машине.
Скоро мы начали снимать.
___________________________________________________
Были еще несколько факторов в нашу пользу на этой стадии.
То, что мы должны были снимать в Норильске у олдскульных английских киношников называется “shoe leather”, то есть “обувная кожа.”
Это те сцены, в которых главные герои просто ходят туда-сюда, типа Чадов находит им с американцем место для ночевки на улице, или Чадов покупает Бину нормальную, теплую, русскую одежду — для Балабанова это конечно означало тельняшку — и так далее.
Сложного ничего нет, просто обувь чуть-чуть изнашивается.
На это мы потратили три дня. И все три дня были на улице — мы же приехали в Норильск за видами города, а не за интерьерами.
Три дня на улице в ноябре за полярным кругом.
Все это говорят и это правда — климат в Норильске просто бред. Температуры колебались от -40 до -10. Погода менялась каждые пять минут.
В один момент ветра нет, солнце светит, можешь спокойно стоять на улице и курить сигарету.
А уже через минуту ты стоишь у штатива с операторами и держишь его, чтобы камера не улетела и еще надо кричать друг другу чтобы слышно было.
И все это во взвинченном состоянии паники.
Я и до этого курил очень много, но тут это стало нон-стопом. Указательные и средние пальцы пожелтели.
Все детально я не помню.
Близнецы Иван и Андрей устраивали нам всякие вылазки, возили по местным достопримечательностям. Например показали памятник жертвам стройки города и завода.
Мы с Бином и Чадовым молча походили по этому бетонному парку в минус тридцать.
В другой раз они привезли нас на рынок, где их ученики из школы каратэ подрабатывали охранниками, там для нас был устроен маленький сюрприз.
Рынок был крайне малолюдным, мы долго шли по каким-то пустым ангарам, вниз-вверх по каким-то лестницам, потом по каким-то узким пыльным коридорам.
Наконец наши близнецы открыли какую-то дверь и мы офигели: в большой комнате, в полной тишине сидели люди (человек сорок) мужчины и женщины, нарядно одетые для вечеринки. Они все ждали виновника торжества — Майкла.
Большой стол был покрыт каким-то невероятным количеством еды и сервирован в лучших традициях девяностых, с бутылками шампанского и с графинчиками.
Все сидели и улыбались Майклу, который всё ещё был одет в бомжацкую дубленку и в ушанке набекрень.
Майкл был несколько ошарашен их приглашением, мы начали извиняться, пятится и отстреливаться как только можно.
Чадов сказал, что режиссер нас ждет на площадке, что “огромное спасибо, в другой раз, сейчас совсем никак.”
Мы быстро отступили, закрыв за собой дверь, оставив дам и господ ужинать, торопились обратно к машине в полном ахуе.