В этой сцене из романа татарин-официант ничуть не уступал Облонскому в эстетическом отношении к процессу выбора блюд - только он с нескрываемым удовольствием произносил французские названия, а Стива, напротив, щеголял московским русским языком. Левин же с его щами и кашей в этой беседе посвященных предстает профаном.
Нарочитая изысканность гвардейского франта или московского барина при этом не препятствовала участию в кутежах, столь же строго освященных традицией. Только что ставший офицером князь Трубецкой описал свой первый обед с однополчанами: "Трубачи на балконе грянули оглушительный марш. Подали суп и к нему мадеру, которую разливали в хрустальные фужеры внушительных размеров. Нас, новоиспеченных (офицеров. - И. К., Е. Н.), рассадили порознь, не позволив держаться вместе. Возле каждого новоиспеченного сел старый бывалый корнет, приказывавший вестовым подливать вино. Моим соседом оказался корнет Розенберг, с места выпивший со мной на брудершафт и все время твердивший: "Трубецкой, держи фасон! Пей, но фасона не теряй, это первое правило в жизни. Помни, что если тебе захочется пойти в сортир поблевать, - ты и это отныне должен суметь сделать с фасоном. Фасон - прежде всего, понимаешь?" …Вот тут-то и началось!
- Трубецкой, давайте на брудершафт! - кричал кто-то напротив меня.
- Эй, князь, выпьем на "ты", - кричали слева и справа со всех сторон. Отовсюду ко мне протягивались бокалы с пенящимся вином. С каждым нужно было облобызаться и выпить - выпить полный бокал "от души до дна"… То, что происходило в нашем собрании, - происходило в этот день во всех прочих полках гвардейской кавалерии без исключений. Традиция требовала, чтобы в этот день напаивали "в дым" новоиспеченных гвардейских корнетов, с которыми старые корнеты, поручики и штаб-ротмистры сразу пили на брудершафт, ибо в гвардейском полку все офицеры должны были говорить друг другу "ты", невзирая на разницу в чинах и годах".
"Лейся, песнь моя, юнкерская. / Буль-буль-буль бутылочка казенного вина", - пели бравые юнкера, идя маршем по улицам. Вдали от Петербурга в армейской среде столичный "фасон" и дорогие вина заменялись обычной водкой и казарменными шутками в духе анекдотов о поручике Ржевском. О таких развлечениях потом вспоминали в мемуарах "озорники"-гусары николаевской эпохи: "Это было то время, когда гусары, стоявшие в местечках на западной нашей границе, еще ездили друг к другу в гости по грязи верхом на обывателях из евреев, стреляли в них клюквой, провинившемуся перед ними статскому мазали лицо горчицей или заставляли выпить смесь вина с пивом, уксусом и елеем… Кутили эти господа резко, а потому не всегда были пригодны к посещению балов и вечеров".
Попойка в кругу сослуживцев помогала скрасить однообразие полковой жизни. "Пошли переходы - через 2 дня на третий дневка, и всякий день офицеры эскадрона и мы, юнкера, обедали и ужинали у капитана. Всякий день повторялся тот же веселый разгул, и всякий день все так же упивались до зела". На таких пирушках "нестройный, но полный одушевления" хор оглашал комнату:
Плохой драгун…
Который пунш тянуть не любит
В атаках будет отставать,
На штурмах камергерить будет.
"После такого поэтического приговора можно ли было не пить отвратительной кизлярки!" - вспоминал армейскую молодость бывший юнкер Казанского драгунского полка.
В начале XIX века культ "заздравных чаш" означал не только прославление радостей жизни и чувственной любви: "Здорово, молодость и счастье, / Застольный кубок и бордель!" - но имел и отчетливый политический привкус торжества содружества свободных людей над бездушной силой государства:
Здесь нет ни скиптра, ни оков.
Мы все равны, мы все свободны,
Наш ум - не раб чужих умов,
И чувства наши благородны…
Приди сюда хоть русский царь,
Мы от бокалов не привстанем.
Хоть громом Бог в наш стол ударь,
Мы пировать не перестанем….
Да будут наши божества
Вино, свобода и веселье!
Им наши мысли и слова!
Им и занятье и безделье!
От нараставшей реакции, иерархии чинопочитания и скуки казенной службы "рыцари лихие / Любви, свободы и вина" стремились уйти в "вольную" среду: за кулисы театра, в цыганский табор или дружеский кутеж.
Не случайно Николай I в 1826 году решал судьбу поэта Александра Полежаева: герои его поэмы "Сашка", московские студенты-гуляки, искали "буйственной свободы" с подчеркнуто "демократическими" манерами, порой переходящими в отрицание любых общественных норм:
В его пирах не проливались
Ни Дон, ни Рейн и ни Ямай!
Но сильно, сильно разливались
Иль пунш, иль грозный сиволдай.
Ах, время, времечко лихое!
Тебя опять не наживу,
Когда, бывало, с Сашей двое
Вверх дном мы ставили Москву!
Но при ликвидации "свободы" остальные компоненты такого образа жизни становились вполне приемлемыми: пьянство и "гульба" без политической подоплеки воспринимались как вполне благонамеренное занятие. Наблюдая за нравами московского светского общества середины XIX столетия, маркиз де Кюстин заметил: "Русское правительство прекрасно понимает, что при самодержавной власти необходима отдушина для бунта в какой-либо области, и, разумеется, предпочитает бунт в моральной сфере, нежели политические беспорядки". Мысли заезжего наблюдателя подтверждаются пометками самого Николая I на полицейских характеристиках гвардейских офицеров: государя прежде всего волновала их политическая благонадежность, а прочие порочащие поступки ("игрок, предан вину и женщинам") и даже организацию продажи водки в казармах он считал извинительными шалостями.
Армейские "бурбоны" вели себя соответственно, о чем по прошествии многих лет вспоминали: "Утром от нечего делать идем (не по службе) в манеж смотреть смены. Из манежа отправляемся на квартиру эскадронного командира. Там на столе уже приготовлены кильки, доставленные полковым маркитантом Мошкой, ветчина туземного изготовления, яйца и очень объемистый графин водки, настоянной на каких-нибудь корках. Любезный хозяин, приглашая гостей закусить, говорит немецкую пословицу, которая гласит, что один шнапс это не шнапс, два шнапса также не шнапс и только три шнапса составляют полшнапса. Молодежь, слушая такие остроумные речи, поучается, и графин опоражнивается живо. Так проходит время обеда. Ровно в два часа денщик ставит на стол борщ из курицы, потом дает рубленые котлеты и неизбежные сырники или блинчики. Гости кушают с большим аппетитом, то и дело прикладываясь к графину. После сытного обеда является потребность отдохновения. Все расходятся по квартирам до чая; вечером снова идут к эскадронному командиру. Там устраивается пулька в преферанс… Молодежь группируется около другого столика, на котором красуется объемистая баклага белого рома. Разговоры идут, разумеется, о "бердичевских временах", когда существовали гусарские дивизии, молодецких попойках, шалостях, лихих атаках, дуэлях и т. д…. М. рассказывал, в чем заключается игра в кукушку. Гусары бросали жребий: кому быть стрелком, кому кукушками. Стрелок становился среди темной комнаты с заряженным пистолетом в руках, остальные крались по стенам и кричали "куку". При этом слове раздавался выстрел, но представлявший кукушку, крикнув "куку", спешил перебегать на другое место; таким образом, несчастные случаи бывали редко, а если они случались, то их относили к простой неосторожности и дело кончалось ничем. Так изумительно однообразно проходили наши дни. Читать книги или газеты не было в обыкновении".
И в столицах, и в провинции возникали "общества нетрезвости": "Кавалеры пробки", "Общество немытых кобелей", полтавское "Общество мочемордия" или "Всепьянейшая артель" в гвардейском Измайловском полку. Их члены обязывались ежедневно употреблять горячительные напитки, присваивали себе шутовские звания и своеобразную иерархию наград за способность неограниченно поглощать водку: "сиволдай в петлицу, бокал на шею и большой штоф через плечо".
Традиции воинского "молодечества" закреплялись в шуточных полковых характеристиках, вроде: "Кирасир ее величества не боится вин количества", "Лейб-гусары пьют одно лишь шампанское вино" или "Вечно весел, вечно пьян ее величества улан". Они закреплялись примером "отцов-командиров", в том числе и лиц императорской фамилии. Царь Николай II в молодости служил в лейб-гвардии гусарском полку, офицеры которого славились беспробудным пьянством; в то время наследника российского престола можно было застать воющим по-волчьи в компании друзей на четвереньках перед серебряной лоханью с шампанским. Его дневник тех лет содержит многочисленные сообщения типа "пили дружно", "пили хорошо", "пили пиво и шампанское в биллиардной" и т. п. Будущий царь добросовестно подсчитал, что только за один вечер было выпито 125 бутылок шампанского, и в качестве своего спортивного успеха отмечал, как "напоили нашего консула" во время путешествия по Нилу. "Перебесившись" в лучших гвардейских традициях, Николай впоследствии пил весьма умеренно; но для управления огромной страной ему не хватало совсем иных качеств…