Судьба комбрига Маслакова.Визит интеллигента.Часть 1.

В 1965 году, в Астрахани, Владимир Васильевич Карпенко занимал должность секретаря горкома партии по идеологии. Как- то слякотным ноябрьским днем, чем обычно щедра поздняя осень, им был принят необыкновенный посетитель. Нет, внешне, человек как человек, без видимых в чем либо физических недостатков. Нежданным стало то, с чем он обратился. Глазам писателя предстал немолодой, высокий мужчина. Мельком глянув на вошедшего, Карпенко отметил деталь, поймал ее непроизвольно, но сознанием она цепко удержалась. Легкой походкой к Владимиру Васильевичу приблизился не по возрасту стройный посетитель, что дало повод полагать - он профессиональный военный. В поведении гостя наблюдались манеры и привычки, унаследованные многолетней службой, но более всего впечатляло лицо. Таким обликом наделены родовитые аристократы или потомственные интеллигенты. Красивый постав седой головы с выразительными умными глазами дополнялся и другими приятными чертами. Знающая себе цену, данная категория людей умеет строить беседу и с пользой себе влиять на чиновника. В просьбах, от серьезного до мелочей, они добиваются своего чаще иных. Как правило им уступают и почти всегда идут навстречу. Секретарь горкома безошибочно понимал кто пожаловал на прием. Удобно расположившись за столом, гость минуту хранил молчание, а затем послал свой вопрос: действительно ли перед ним творец военно-исторического романа о Думенко? Получив утвердительный ответ, он заметно оживился, отчего кисти его покоившихся на столе рук легко дрогнули, что также не укрылось от Владимира Васильевича. Неотрывно глядя на Карпенко, интеллигент неторопливо заговорил: имею сказать несколько слов относительно литературного персонажа, Григория Маслакова. Убежден, что после книжная судьба этого человека Вам неведома... Усиливая тон, посетитель наблюдал эффект сообщения. Мои сведения Вас заинтересуют, а возможно пригодятся и в дальнейшей творческой работе. Интригующее предисловие мужчины как-то насторожило, Карпенко приготовился к любым неожиданностям. Сейчас о сподвижнике Думенко вскроются незначительные детали, что в романе отсутствует за ненадобностью, размышлял писатель, разминая затекшие от неловкого сидения ноги. А военный готовился проливать свет на неизвестные страницы жизни комбрига дальше. Если говорить точнее, то беседа пока еще углублялась, обещая быть интересной... Странно, из каких источников черпались сведения, откуда к нему поступила сенсационная информация, с которой он пожаловал? Ладно, послушаю, пусть выкладывает факты, думал прозаик, украдкой поглядывая на наручные часы. Пока, до некоторой степени, ему все представлялось необъяснимо загадочным. И потом, почему заявление исходит от одного человека, ведь по теме Думенко мне пришлось встречаться со многими людьми. Десятки свидетелей исторических событий, сотни очевидцев, тысячи доброжелателей образовывали огромную армию, помогавшую создавать о комкоре правдивую книгу. Однако предыдущие товарищи ничего сверх естественного в нее не внесли, а тут , на тебе, объявился некто и собирается меня, чем-то удивить... Так размышлял Карпенко, не находя для себя ясного понимания происходящего. Писатель ждал, пауза затянулась, зуд нетерпения начинал донимать... И наконец дождался. Произнесенная посетителем фраза, будто пулеметная очередь поразила бы всякое заинтересованное лицо. ... Именно я, и никто иной, лишил жизни Григория Маслакова в 1921 году. Вот это заявление, вот это новость. Спустя срок лет после грозных событий прозвучало чистосердечное, потрясающее признание, которому не верить было нельзя. Тугой ворот сорочки мешал дышать, воздуха не хватало, рука члена союза писателей СССР тянулась к пуговице... Ликвидатор думенковца, Григория Маслакова, виновато склонив голову, просил у романиста прощение. Просил всего лишь понимания за то сложное время и за создавшуюся ситуацию. Он умолял об обычном человеческом прощении за совершенное братоубийство. Виновный в смерти комбрига, интеллигент, словно стоял на исповеди и чистосердечно сейчас каялся. Сделанное заявление напоминало гром средь бела дня, чего прозаик действительно никак не ждал.