Если бы потребовалось дать одно-единственное определение поэтессе Веронике Тушновой, я бы даже не задумалась — «ранимая». Ранимая, вся отдающаяся чувству — целиком, без остатка, без какой-либо «заначки» на подпитку, на самовосстановление. Оттого совершенно беззащитная, особенно перед тем, от кого, казалось бы, не нужно защищаться.
Как ребенок перед рассердившимся родителем. Но ребенок-то знает (или очень скоро узнает), что мама посердится-посердится, а потом обнимет и скажет, что все равно любит его, разбойника. Но то мама.
Даже счастливая женщина в стихотворениях Тушновой — ранима. Вот в «Зеркале» — она любима, счастлива и (или но)... ранима. Уже ранима. Она любуется собой, потому что смотрит на себя глазами любимого. Может, только потому и любуется. Осторожно так, робко. Как редкой драгоценностью — чтобы ни взглядом, ни мыслью не задеть ненароком, не навредить.
Всё приняло в оправе круглой
нелицемерное стекло:
ресницы, слепленные вьюгой,
волос намокшее крыло,
прозрачное свеченье кожи,
лица изменчивый овал,
глаза счастливые... всё то же,
что только что ты целовал.
И с жадностью неутолимой,
признательности не тая,
любуюсь я твоей любимой...
И странно мне, что это... я...
В. Тушнова
Такой женщине обязательно нужно говорить, что она прекрасна. Постоянно говорить. Убеждать — что неповторима, уникальна, желанна. В сотый раз, в тысячный. Любящую похвала не испортит. С такой женщиной надо делиться. Объясняться. Не молчать, если ситуация не та, когда вдвоем и помолчать хорошо. Потому что таких женщин молчание медленно убивает.
Гонит ветер
туч лохматых клочья,
снова наступили холода.
И опять мы
расстаемся молча,
так, как расстаются
навсегда.
Ты стоишь и не глядишь вдогонку.
Я перехожу через мосток…
Ты жесток
жестокостью ребенка —
от непонимания жесток,
Может, на день,
может, на год целый
эта боль мне жизнь укоротит.
Если б знал ты подлинную цену
всех твоих молчаний и обид!
Ты бы позабыл про все другое,
ты схватил бы на руки меня,
поднял бы
и вынес бы из горя,
как людей выносят из огня.
В. Тушнова