Из воспоминаний Александра Карловича Гриббе
В 1823 году, к гренадерскому графа Аракчеева полку прикомандирован был для командования 2-ой фузелерной ротой, лейб-гвардии конной артиллерии, поручик Михаил Андреевич Шумский. Баловень фортуны, юноша 22-х лет, красивый собой, с блестящим образованием гвардейский офицер и вдобавок флигель-адъютант, Мишель Шумский, казалось бы, должен был далеко пойти: путь перед ним был широк и гладок, заботливой рукой (здесь: Аракчеева) устранены все преграды, но не тут-то было.
Баловство нареченной маменьки, Настасьи Федоровны, первоначальное воспитание, не выработавшее в мальчике никаких основ нравственного характера, сгубили доброго молодца. Попади он в другие руки - из него мог бы выйти человек очень дельный и полезный для общества. При отличных умственных способностях, в нем было много хороших сторон. Он был доброй и чувствительной души. Трусость была ему чужда и смелость его граничила с дерзостью, доходила, иногда, до безумств.
В 1824 году, в июле месяце, Александр I, в сопровождении принца Оранского, посетил Новгородские военные поселения и смотрел наш полк. Когда государь, по въезде на плац, принимал рапорт полкового командира, Шумский, будучи не совсем в трезвом виде, почему-то вообразил, что и он, по своему званию флигель-адъютанта, должен отрапортовать о состоянии вверенной ему 2-й фузелерной роты. Он был вообще очень скор на решения и не привык много задумываться: вздумано - сделано. Во весь карьер вынесся он из фронта, из занимаемого им места в 5-м взводе, но не доскакав шагов за десять до государя, потерял равновесие, слетел с лошади и растянулся на плацу, причем переломил саблю и жестоко подшиб себе левый глаз.
Государь, пораженный этим случаем, заметил ему: - Шумский, я тридцать лет езжу и ни разу не падал с лошади.
Сконфуженного и порядком расшибленного Мишеля подняли с земли и под руки отвели в сторону, где он и оставался до окончания церемониального марша. На другой день в полку производились малые маневры. Когда взвод пришел к квартире шефа полка за знаменами, на крыльце показался Аракчеев, а за ним бедный Мишель, украшенный огромным фонарем под левым глазом. В таком виде он и был представлен государю.
- Государь! - сказал Аракчеев, - я с жалобой к тебе: твой флигель-адъютант шалит! - Что хочешь, граф, то с ним и делай, - отвечал государь, недовольный этой сценой. По отъезде государя из поселений, в приказе по полку было объявлено, что по случаю болезни флигель-адъютанта, поручика Шумского, 2-ю фузелерную роту принять такому-то, а Шумскому, по выздоровлению, отправиться на службу к своей бригаде.
После этого происшествия, никто в полку уже не видал Шумского. Носились слухи, что по прибытии в Грузино (усадьбу А. А. Аракчеева), Мишелю было отсчитано 150 горячих розанов и затем нанят был учитель шведского языка для обучения (остальные же языки он знал). Что из него желали сделать - право не знаю: второго ли барда, или же хотели подготовить его к дипломатическому поприщу.
Спустя некоторое время, мы узнали из высочайшего приказа, что бывший наш сослуживец, Мишель Шумский, с лишением звания флигель-адъютанта, переводится, тем же чином поручика, во владикавказский гарнизонный батальон. Причиной ссылки этой, как тогда рассказывали, была следующая выходка Шумского.
Во время одного учения на Царицыном лугу, Шумский, будучи по своему обыкновению в нетрезвом виде, надел кивер не по форме, что в то время считалось немаловажным преступлением. На замечание, сделанное ему за это генералом (кажется бригадным командиром), он ответил какой-то дерзостью. Взбешенный начальник, немало уже терпевший от проказ аракчеевского сынка (здесь: воспитанника), заметил ему, что он не знает правил вежливости, и при этом обозвал его бастардом. Слышал ли Шумский это словечко, или же ему передали услужливые приятели - неизвестно; но только нанесенное оскорбление не было забыто, и он не замедлил отомстить за него, по-своему, оригинальным образом.
Вскоре, заехав в Большой театр, где шло представление какого-то балета, Шумский заметил сидевшего впереди него своего обидчика, и которого не трудно было узнать по громадной блестящей лысине. По окончании первого действия балета, Мишель отправился в буфет, велел подать объемистый арбуз, разрезать его пополам и выбрать из одной половины середку. Захватив с собой очищенную половину арбузной корки, он уселся на свое место, позади генерала, и выждав поднятия занавеса, надел этот импровизированный шлем на лысую голову своего начальника.
Эффект был, конечно, удивительный, но Шумскому не удалось долго наслаждаться придуманным им мщением. Тотчас к нему подошел плац-адъютант, пригласил следовать за собой и отвез его на гауптвахту.
На другой день, утром, состоялся высочайший приказ о переводе Шумского на Кавказ. Так рассказывали эту историю у нас в полку, в котором все более или менее, интересовались участью Мишеля, как бывшего товарища по службе.
М. Я. фон Фок. из донесения А. X. Бенкендорфу
14 сентября 1826 г.
...Рассказывают, что граф Аракчеев прислал сюда (в Петербург) сына своего Шумского, известного своим развратным поведением, для того, чтобы засадить его или отдать под присмотр. Этот молодой человек, напившись пьяным в каком-то трактире, стал придираться и вызывать всех на ссору, за что и был вытолкнут за дверь несколькими грубыми немцами, не обратившими внимание на то, что он носит звание флигель-адъютанта его величества императора России, которым он и хотел, было, прикрыться как щитом.
Прошло несколько лет. В 1829 году мне случилось прожить около недели в Новгороде. В самый день отъезда из города, когда у меня все было уже уложено и я послал за лошадьми, оказалось необходимым сходить за реку, на Софийскую сторону, по какому-то забытому делу. Возвращаясь около 4-х часов домой, переходя мост через р. Волхов, вдруг слышу кто-то сзади меня, крикнул мою фамилию. Оборачиваюсь и вижу, подходит ко мне какой-то господин, в статском платье, небрежно одетый.
- Что! Ты меня не узнаешь? - проговорил он.
Признаюсь, я был порядком озадачен, увидев перед собой не то чиновника, не то помещика, в коричневом и запущенном сюртуке. Вглядываюсь пристальнее, лицо как будто знакомое, с красивыми когда-то чертами, но теперь опухшее и потасканное; вдобавок через всю левую щеку идет широкий рубец.
- Не узнаешь? - повторяет незнакомец, и при этом на меня так сильно пахнуло спиртом, что я невольно попятился. Одним словом, в незнакомце я узнал блестящего когда-то флигель-адъютанта Мишеля Шумского.
- Шумский! Мишель! - вскричал я. - Какими судьбами! С какой планеты свалился ты на нашу землю? Да что это ты, - в отставке?
- Ну, брат, - отвечал Шумский, - здесь не место рассказывать о моих подвигах, - это целая эпопея! Если хочешь узнать, что со мной случилось в эти годы, то пойдем в гостиницу, там за бутылкой я все тебе расскажу.
Имея крайнюю необходимость выехать в тот же день и зная характер Мишеля и его несчастную страсть к выпивке, я отозвался невозможностью принять его приглашения. - Ну, черт с тобой! - крикнул он недовольный моим отказом. - Так слушай же!
В коротких словах он объяснил мне, что по ссылке его на Кавказ, в гарнизоне он оставался недолго, и вскоре, по приезде в батальон, был переведен в Эриванский карабинерный полк, который, в 1827 году, назначен был в состав армии, действовавшей против Персии. В этой кампании Мишель показал чудеса храбрости, за что получил Анну с бантом, рубец на левой щеке и рану в правую руку.
- Теперь же, - сказал Шумский, - Аракчеев отдал меня под опеку к такому же аспиду, как и сам он: новгородскому вице-губернатору Зотову. Но, - прибавил он, - со мной шутить плохо! Я до всех доберусь!
И действительно добрался.
В Новгороде Шумский был зачислен на службу в казенную палату, куда постоянно являлся полупьяный. Замечания и формальные выговоры, делаемые ему вице-губернатором, были для него, как горох о стену. Но однажды Шумский явился в палату в таком безобразном виде, что Зотов был вынужден сделать ему строгое наставление.
Вице-губернатор говорил очень много и очень красноречиво. Шумский слушал внимательно и, по-видимому, с должным почтением, не делая никаких возражений, так что Зотов начинал уже думать, что порядком пронял безобразника. Но вдруг Мишель схватил, стоявшую на столе большую чернильницу и запустил ее в вице-губернатора. Тот, по счастью, уклонился от этого ядра, и чернильница, ударившись в подножье большего портрета, украсила чернильными брызгами некоторых членов присутствия, которые, вытираясь, еще больше растушевали свои физиономии.
За выходку эту Шумский был выведен из палаты сторожами; Зотов же обратился в графу Аракчееву с просьбой избавить его от тяжелой и не совсем безопасной обязанности опекуна его взбалмошного сынка.
Аракчеев, получив известие об этом происшествии, решился еще попытаться обратить "на путь истины" своего непутёвого сына, и препроводил его к архимандриту Юрьевского монастыря Фотию, в надежде, что он сумеет отучить его от всех пороков. Но ожидания бедного чадолюбивого отца и на этот раз не оправдались.
Попав в монастырь, Шумский повел себя сначала очень скромно, усердно посещая все утрени, обедни и вечерни, но, в то же время, внимательно присматривался к монастырским порядкам. Опытный мастер скандального дела, он постарался расположить в свою пользу многих иноков, Бог весть какими судьбами попавших в монастырь, и которые были не прочь провести, в глухую ночь, часок-другой за приятельским графином.
Начались сходки, с каждой ночью делавшиеся и многолюднее и шумнее. Само собой разумеется, что эти ночные оргии не могли долго оставаться тайными в обители, где система шпионства и доносов была организована почти с таким же совершенством, как и в любом католическом монастыре.
Скоро Фотий очень хорошо знал не только о том, где и кто именно собирается, но даже и то, что делается и говорится на подобных беседах. Но пока он ограничивался только одними увещаниями. Мера терпений святого отца, однако ж переполнилась, когда на одном из ночных сходов, Шумский, сильно возбужденный вином, выразился:
- Не будь я Шумский, если не вырву бороды у нашего архипастыря! Угроза эта была тотчас же доведена до сведения отца архимандрита, который, не желая дожидаться выполнения ее на деле, зная взбалмошный нрав Мишеля, поспешил обратиться к графу Аракчееву с просьбой взять от него Шумского и принять какие-либо другие меры к его исправлению; он же, Фотий, не может долее терпеть в своем монастыре подобного господина, грозящего расшатать все основы монашеской дисциплины.
И Шумский был переведен в другой монастырь - св. Саввы Вышерского, где архимандритом был Малиновский, бывший прежде старшим священником в селе Грузине и духовником Аракчеева.
Как игумен, Малиновский был личностью весьма заметной; с твердым характером и непреклонной волей, он умел держать в ежовых рукавицах своих черноризцев. Но все люди, даже и выдающиеся из общего уровня, имеют свои недостатки. Отец Малиновский не был чужд одной слабости, - он любил позабавиться иногда около графина.
"Рыбак рыбака видит издалека", говорит пословица; так и Мишель сразу догадался об ахиллесовой пяте отца архимандрита, и потому не очень-то стеснялся в соблюдении строгих монастырских обычаев. Охотников выпить, да еще на чужой счет, и в этой обители было немало, и Шумский, проводя с ними за стаканом свободное от церковной службы время, постоянно бывал "на втором взводе".
Однажды он хлебнул не в меру, и за общей трапезой вздумал в неприятных выражениях отзываться об архимандрите и порицать его деспотическое управление монастырем. Присутствовавший тут же Малиновский заметил ему, что употребленные им выражения не соответствуют уставам монастырской жизни и монашеской подчиненности, и посоветовал ему быть поосторожнее.
- Что? - вспыхнула пьяный Мишель, и прежде, чем кто-либо успел опомниться от этого окрика, он вскочил со своего места и подбежав к архимандриту, схватил его за бороду, крича: - А вот и добрался я до тебя!
Озадаченная на мгновение братия, вскоре, пришла в себя и выручила своего пастыря из пьяных рук Шумского, который и был выведен из трапезной.
Если бы все это произошло наедине между архимандритом и Шумским, то первый, из угождения Аракчееву, может быть и перенес бы оскорбление, не давая этой истории официальной огласки и дальнейшего хода; но к несчастью Мишеля и в особенности самого Аракчеева, скандал случился при всей братии, и пришлось выносить сор из избы. О чрезвычайном происшествии этом донесено было новгородскому архиерею, который в свою очередь, представил о случившемся святейшему Синоду.
Дело разыгралось скоро и притом далеко нешуточно для Шумского: по воспоследовавшему, в непродолжительном времени, высочайшему повелению, он был отправлен в Соловецкий монастырь.
Трудно бы, казалось, надеяться после этого, еще раз увидеть несчастного Мишеля, вся жизнь которого была загублена баловством и потворством его мнимой матери и той страстной любовью, какую сначала питал к нему Аракчеев, - этот поистине чугунный, бессердечный и бесчувственный человек. Но судьба ссудила мне еще раз свидеться с Шумским, и свидание это произвело на меня самое тяжелое впечатление.
В 1837 году, оставив Аракчеевский полк, я перешел на службу в 1-й округ Новгородских военных поселений. Однажды после обеда, когда я расположился на диване отдохнуть после усиленной беготни по службе в сильную летнюю жару, вижу отворяется дверь и входит в комнату человек в синей, накинутой на плечи, сибирке, в плисовых шароварах и в красной рубахе, чуть не половина которой прикрывалась окладистой темнорусой бородой.
Он быстро подошел к столу, стоявшему перед диваном, и стал в торжественную позу. Признаюсь, я был очень удивлен этой выходкой человека, по-видимому, ямщика.
- Что ты за человек? Что тебе нужно здесь? - спросил я, возвысив голос и привстав с дивана.
- И ты не узнал старого приятеля! - укоризненно качая головой, произнес он. - Не узнаешь меня, Мишеля Шумского?
И это был действительно он, несколько лет тому назад сосланный в Соловки и почти похороненный всеми его знавшими. При звуке его голоса мне невольно вспомнилась моя молодость, лучшие, по крайней мере, беззаботнейшие годы моей жизни. Я вскочил с дивана и со слезами на глазах бросился обнимать старого товарища.
- Утешься, мой друг, - хладнокровно остановил он меня. - Не будь так малодушен, слишком не волнуйся. Смотри на меня! Ты знаешь, что на пути моей жизни я испытал все превратности судьбы и капризы фортуны; однако, из всей этой науки я ровно ничего путного не вынес и до сих пор не изменился.
- Ты видел меня, - продолжал он после небольшого молчания, - в мундире флигель-адъютанта, а теперь полюбуйся каков я в костюме ямщика! Не спрашивай меня: что я, откуда явился и где обретаюсь теперь. Я беглец, бродяга, полумонах Соловецкого монастыря, ушел тайным образом с Белого моря и добрался, питаясь по дороге Христовым именем, до Соснинской пристани к знакомому мне ямщику. Сбросил свою ненавистную хламиду, облачился в этот армяк и пошел странствовать по знакомым местам. Прихожу на старое пепелище, где когда-то жилось так весело, узнаю, что ты, старый дружище, обретаешься здесь, и поспешил предстать пред твои ясные очи.
Все это он проговорил не то торжественным, не то шутовским тоном. Но сквозь это напускное шутовство прорывалось нечто совсем другое, хватающее за сердце, и тогда голос его дрожал, как треснувшее стекло. Видно, воспоминания о прошлых счастливых днях не совсем еще исчезли из его памяти.
- Однако, брат, - переменив тон, начал опять Шумский, - соловья баснями не кормят. Скомандуй-ка, пожалуйста, подать водки, у меня все горло пересохло.
Я кликнул денщика и приказал подать водку и закуску, что немало удивило "моего Личарда", не привыкшего видеть меня закусывающим в такое необычное время. Шумский с видимым удовольствием выпивал одну рюмку за другою, пока не осушил всего графина.
- Вели-ка, брат, еще подать; тут уж нет ничего, - обратился он ко мне, показывая графин и с презрением разглядывая его на свет.
- Ну, мой милый, извини! Сам я этим художеством не занимаюсь, и потому водки у меня держится немного, а посылать очень далеко.
- Ах ты! Видно все еще придерживаешься аракчеевщины! А еще приятелями были! Ну, да Бог с тобой! Прощай! Мне пора отправляться.
Мы простились и он, выходя уже из комнаты, остановился в дверях и сказал: - Вот, брат, беда! Потерял я свою шапку с павлиньим пером! Теперь придется путешествовать с такой, точно на построение храма собираю!
- Возьми мою фуражку, - предложил я ему.
- Ну тебя к черту с ней! Я давно уж ненавижу все красное. К тому же она и не подходит к моему армяку и бороде. Прощай, счастливо оставаться! – крикнул он еще раз и исчез.
Посещение Шумского произвело на меня очень тяжелое впечатление. В особенности неприятно было видеть в нем какое-то совершенно безучастное отношение ко всему, даже к собственной особе. На все окружающее он смотрел холодно и равнодушно. Видно было, что в этом человеке уже не живет никакого чувства. Все в нем выгорело в запое, в котором гибнет столько личностей, нередко очень даровитых. Только вино пробуждало его внимание, оживляло его.
В тот же вечер, часу в 9-м, мне дали знать, что какой-то человек в бесчувственно-пьяном виде, валяется у ворот лазарета лейб-гвардии Гродненского гусарского полка. Когда я прибежал туда, то застал там уже целую процессию с Мишелем Шумским в середине, которого солдаты несли к подводе. По распоряжению окружного командира, беднягу отправили на станцию Спасскую Полисть, к становому приставу.
С тех пор я ничего уже никогда не слышал о Шумском и не знаю, жив ли он теперь, или давно погиб где-нибудь на большой дороге, пропив всякое сознание и даже память о былом.
Подробности жизни и похождений Шумского, как в Юрьевском монастыре, так и в монастыре св. Саввы Вышерского были рассказы мне воспитанницей графа Аракчеева, племянницей Настасьи Федоровны, Татьяной Борисовной, которая, по смерти Аракчеева, вышла замуж за поручика Вл. Я. Андреева.
