Фрагменты книги «Автобиография»
Мать
Говорят, муж и жена – одна сатана. Или: два сапога – пара. О том, насколько мои родители подходили друг другу, судить не могу. Но, похоже, по характеру они были совершенно разными. Противоположности же, как известно, притягиваются, дополняют друг друга. Так уж устроен мир. Давным-давно подмечено, что лишь в редких случаях оба супруга красивы. Чаще красавцу достаётся дурнушка, мягкому – суровая, кроткому – злючка. Так и должно быть, иначе от столкновений одинаковых характеров искры летели бы, ведь одноимённые заряды, как мы знаем, отталкиваются друг от друга.
Мать была моложе отца на десять лет. Разница немалая. В своей семье она была старшей из детей и привыкла верховодить другими. А отец родился в большой семье, где ему не уделяли никакого внимания. В отличие от него, добродушного человека, мать имела довольно крутой нрав… А впрочем, мне незачем, наверное, противопоставлять родителей друг другу, ведь оба мне одинаково дороги и жили они, несмотря ни на что, в ладу.
Детство своё я вспоминаю как сравнительно счастливую пору. Только что отстроенный дом прямо-таки сиял. Каждый год дойная наша коровушка давала приплод, и мясо было у нас всегда. Держали мы несколько овец, которые тоже приносили потомство, а также козу, дававшую нам пух и молоко. Имелись у нашей семьи просторное подворье, большие участки под картошку и под сено. Там же – сад-огород. Хозяйство крепкое. А со стороны улицы огорожено даже забором.
Родители работали в колхозе. Судя по всему, на колхозных нивах собирали в те времена богатые урожаи хлеба. Наши амбары были полны зерна. Отец круглый год трудился в конюшне. Кроме того, зимой его привлекали к работе на лесозаготовках где-то в районе реки Камай-елга. В общем, куда посылали, там и вкалывал.
Летом мать, как и другие колхозницы, занималась прополкой, потом участвовала в жатве, а осенью работала на молотилке. Когда же к середине тридцатых годов в Утягане впервые в Башкортостане стали выращивать сахарную свёклу, она с ранней весны до поздней осени трудилась в поте лица вместе со всеми на колхозном поле.
Отличавшиеся большим трудолюбием и добросовестным отношением к выполняемой работе, мои родители считались передовиками труда. В этом они были схожи. Но, как я уже заметил выше, отец имел уравновешенный, спокойный нрав, тогда как мать, наоборот, была натурой неугомонной, очень подвижной, живой. И мужа своего постоянно теребила, то и дело давала ему какие-нибудь поручения, поучала его и наставляла. Мне запомнилось, что отец, которого она изводила вечным дёрганьем, называл её даже «пилой».
Как бы там ни было, я, невзирая на свой малолетний возраст, ощущал, что мать занимала в семье главенствующее положение. По-видимому, чувство превосходства и уверенности в себе ей придавала не только неуёмная энергия, но и существенная разница с мужем в годах. Она достаточно сурово обращалась с ним.
Бывает, что и кротких людей можно вывести из себя, довести, что называется, до белого каления. Вот и мой отец иной раз еле сдерживался, чтобы не сорваться. Но даже если он выходил из себя, то это была всего лишь кратковременная вспышка, сравнимая разве что с последней вспышкой затухающей соломы. При всём при этом я ни разу не слышал, чтобы отец мой огрызнулся или прикрикнул на мать, не видел, чтобы замахнулся на неё хотя бы ради острастки – таким уж безобидным человеком он был.
С его гибелью мать не сломалась. Конечно, для неё это был страшный удар, приведший её вначале в оцепенение. Временами я слышал вздохи. Однако она не только не согнулась под тяжестью случившегося, но даже как будто выпрямилась и стала трудиться с ещё большим рвением и неистовством.
Потеряв отца, я несколько раз забивался в укромное место, где рыдал, всем своим существом отдавшись горю, словно желая поскорее исторгнуть его из маленького сердца. Потом постепенно успокоился и сильнее прежнего привязался к матери.
Не зря говорят, что ребёнок без отца – сирота лишь наполовину. Находясь под надёжным крылом матери, сиротинкой я себя не ощущал. Наша жизнь оставалась сравнительно благополучной, мы не голодали, были одеты и обуты. В то время я вроде бы даже не носил латаной одежды.
А вот уже во второй половине тридцатых годов обстановка в стране заметно ухудшилась. Мы то и дело слышали или читали о репрессиях, о преследованиях, о «врагах народа». Народ бедствовал, испытывая нужду во всём. Мы, детвора, были рады даже домотканым штанам и рубашкам. На работу надевали суконные чулки да лапти. На выход у меня имелись полушубок и сапоги.
Мать начала работать в колхозном звене свекловодов под началом Банат Батыровой. И я помогал ей, чем мог, во всём, в том числе и по хозяйству. Уход за домашней скотиной зимой и заготовка дров были, в основном, моей обязанностью. Почти всё лето я проводил с матерью в поле, а позже, когда стал постарше, косил сено на зиму и таскал на маленьких санках дрова. Таким образом, оставшись без отца, я очень рано, семи-восьми лет от роду, впрягся в тяжёлую мужскую работу.
Мы сажали много картошки, удобряя землю навозом, и ежегодно получали щедрые урожаи. Семья у нас была небольшая: кроме меня и матери – бабушка да маленькая сестрёнка. Много ли нам было нужно? Поэтому оставались излишки. К весне съестные припасы у людей оскудевали, подходили к концу, и тогда односельчане и жители окрестных аулов были вынуждены их прикупать. Вырученные от продажи деньги мы тратили на необходимые вещи. Мужики охотно брались за починку наших надворных построек и ограды, получая за труд пуды выращенной женщинами да малыми детками картошки. Поэтому хозяйство у нас оставалось исправным. Клети, амбары, баня и бревенчатая кладка постоянно подправлялись и обновлялись.
Мать содержала наш дом, как снаружи, так и внутри, в идеальном порядке. Чисто вымытый пол был жёлтым-прежёлтым, свежевыбеленная печь – белой-пребелой. Стены тоже были побелены и увешаны красивыми вышитыми полотенцами. Как и домотканые занавески, они придавали нашему опрятному жилищу особый уют. Вместо нар были у нас деревянные кровати. Вылизывая дом, тщательно следя за прочностью и сохранностью всех построек, мать изо всех сил старалась, чтобы наше хозяйство выглядело лучше, чем другие, где были мужские руки.
На весь аул мать славилась как едва ли не самая работящая, умелая, расторопная хозяйка. За что бы она ни бралась, всякая работа спорилась в её руках. Всё делала умеючи, с толком. Даже ткать успевала: паласы, занавески, коврики. Была у матери даже швейная машинка, на которой она шила самостоятельно скроенные платья, рубашки, юбки и штаны. Занималась матушка также вышивкой и вязанием, пряла пряжу. Благодаря всему этому мы не только были хорошо и тепло одеты, но и часто ходили в обновках. Наша семья ни в чём не испытывала недостатка.
Ко всему прочему мать готовила так, что ешь – не наешься. Люди без устали нахваливали её яства. И когда в ауле устраивались праздники, готовились к свадьбе, ждали гостей, наша мать была просто незаменима. За ней приходили, просили помочь. Я до сих пор помню вкус испечённых ею блинов, таплаков*, кыстыбыев, пирогов, баурхаков и прочей снеди. Разве можно что-либо сравнить с приготовленными её руками лакомствами! И когда она находилась дома, сытной и вкусной еды было вдоволь.
Однако познал я не только нежность и тепло материнских рук, но и твёрдость. Мать холила меня и часто ласкала, однако держала в ежовых рукавицах, не давала спуску, наказывая за малейшую провинность. Если мне поручалась какое-то дело, я должен был выполнить его в срок. И, когда я по лености не успевал, то получал нагоняй.
Приведу в связи с этим один эпизод, который крепко запомнился мне на всю жизнь. Летом я, как и большинство деревенских ребятишек, встречал вечерами стадо, загонял корову и мелкую живность во двор. К тому же должен был разыскивать нашего телёнка и пригонять его домой. А ближе к осени вечером забирал скотину с пастбища и запирал её в хлеву.
Как-то раз пришлось мне искать удалившихся далеко от деревни животных до самой ночи. Идти домой боюсь, заведомо зная, что мать выгонит, если не разыщу скотину. Поэтому я искал, где только мог, да всё без толку. Делать нечего, в темноте я отправился восвояси, однако в дом заходить не стал, забрался под крышу хлева, зарылся в сено и заснул. А когда проснулся, услышал, как мать мечется по двору, приговаривая: «Ни скотины, ни сына! Куда все подевались?» Не вылезая из укрытия, я наблюдал за ней: надо же, до чего беспокоится и волнуется, аж запричитала: «Хоть бы худого не случилось, хоть бы зверьё не задрало. И-и-и, Раббым!»
Видя, как мать убивается, я не утерпел. Нерешительно подал голос и с опаской спустился. Стремительно бросившись навстречу, она схватила меня в охапку и зарыдала. Когда всё уже было позади – появился сын, и скотина нашлась – мать успокоилась и присмирела. Испытанный ею ужас заставил её измениться, умерить крутой нрав, стать по отношению ко мне терпимее и мягче. Видимо, поняла наконец, что я единственный её сын и единственный человек, на которого она может положиться.
Расти под опекой матери мне предстояло до шестнадцати лет. Изведали мы за это время немало хорошего и плохого, познали нужду.
________________________________
* Таплак – блюдо из жареного и толчёного пшена с сахаром или мёдом.
ПРЕДЫДУЩИЕ ЧАСТИ
Автор: Гайса ХУСАИНОВ
Издание "Истоки" приглашает Вас на наш сайт, где есть много интересных и разнообразных публикаций!