Оно

Даже когда у тебя есть, кажется, все-все-все, и твоя жизнь абсолютно гармонична, ты знаешь, что этот момент неминуемо наступит. Что заблестят звезды, завоет пустотой небесная труба, усосутся в космическую чернь и развеются в большом безвоздушном безразличии — куда более глубоком, чем твое, как бы ни были точны контуры твоих губ и совершенна смеженность твоих век — унесутся и развеются в нем огни Пятницкой, бибиканье таксишек, шуршание джинс и волочение развязавшегося шнурка, все отражения тебя и твоей сумочки, не слишком симпатично перетекающие с газетного киоска на автобусную остановку, щелкнет реле и выключится рекламный щит, скроллящий хоть механически и бездумно, но по-своему, по-неодушевленному, по-неорганически отчаянно бесполезную, ровным счетом ничего не значащую в космическом контексте бумажку, словно спеша избавиться от своей досадной задачи и присоединиться вместе с тобой к величественному безначальному и бесконечному вращению.

Однажды этот день наступит — и ты опять вперишься в молчаливую темноту — гулкую и бездонную, как зев сельского колодца, на твои опустившиеся плечи и свежую стрижку ляжет усталый звездный свет, тащившийся в твой престижный и вроде бы во всех отношениях идеальный квартал из своего невыразимо далекого галактического замкадья, пока ты с экологической многоразовой авоськой меланхолично шагала по мокрой брусчатке от дверей «Азбуки вкуса» к желтой улыбке твоей консьержки, неся сбалансированные жиры и углеводы, рассчитанные на одну порцию для физически активной женщины.

Он прошуршит у тебя за спиной — от кого-то улетевший и потерявшийся журнал, то ли сбежавший, то ли выброшенный после прочтения, проскребет своей скукоженной обложкой по щербатой мостовой и остановится, встреченный твоими шпильками. Ничего не скажет, ни о чем не попросит, вяло перевернет несколько страниц и замрет, как домашняя кошка — словно ожидая, что ты продолжишь предложенное движение, но не очень-то настаивая и не угрожая расстроиться в случае если ты не отреагируешь.

Однажды ты остановишься — неизбежно — во время пробежки по пустой набережной, серый, как все в сгущающейся ночи, отделишься от контрастного дорожного знака и воззришься в застегнутый в сто одежек облачный небосклон, то ли заштопанный шпилем Адмиралтейства, то ли защелкнутый воротами Петропавловки от чрезмерно солнечной погоды. Из черной щели, протертой между клубами дыма, поднимающимися от полосатых труб промзоны, и международными дождевыми тучками, несущими в себе спящих пассажиров и их багаж, на тебя взглянет — не то чтобы с интересом, но будто бы на что-то намекая — высоко висящая полная луна, плывущая одновременно в двух океанах — в нижнем, где черные волны, колонны и баржи, и в верхнем, где, полные граждан, торчат из облачности жилые этажи.

Однажды это случится — и ты прислушаешься, выключишь музыку и вытащишь наушники, замрешь на месте и перестанешь дышать, не решаясь даже опустить ногу на землю, словно это может заглушить что-то очень-очень важное и не повторяющееся. Ты погрузишь в теплую прозрачную ночь, обросшую буйной черемухой и беспорядочной застройкой, с балконами во двор и рубашками навыпуск — твое сверхчувствительное ухо, способное различать малейшие колебания и возмущения не реликтового микроволнового излучения и не гравитационных — господи, мужчина, что встал-то посреди улицы! — волн, но той малоизученной субстанции, не поддающейся прямому обнаружению, почти не взаимодействующей с обычной материей и не воспроизводимой в лабораторных условиях, но при этом отлично знакомой каждому
кто бежит
по набережной Обводного канала
или отражается
в билборде на Третьяковке
выходит из таксишки
или читает
непостановочно обнажив бледную шею
с обтекающими ее золотыми прядями
валяющийся на блестящей брусчатке журнал
каждому, кто дышит
чувствует
и ожидает
как будто предвкушая
или наоборот теряя из виду
почти ловя ее за хвост
или принимая ее на свои плечи
тебе, спящая
тебе, бегущий
тебе, заканчивающий это предложение
вам, продолжающим снимать показания странного счетчика
в однушке на окраине Млечного пути
с оставленной предыдущим жильцом пометкой
о набежавших за тысячелетия киловатт-часах
об общей теории относительности
и о происхождении видов

Однажды этот момент наступит — и по внезапно дрогнувшему перу и пику на диаграмме ты узнаешь характерный почерк твоего лучшего и единственного собеседника — единственного живого существа, в чьей если не одушевленности то по крайней мере существовании у тебя никогда не возникало ни малейших сомнений, и чьей компании тебе всегда было более чем достаточно, хоть ты и никогда в этом не признавался.

Однажды оно махнет тебе рукой
покачает крылом
или если угодно пошевелит
воображаемой ложноножкой
что в любом случае очень условно
описывает прекрасно знакомый тебе с начальной школы жест
оно, предвосхищающее слово «ночь»
и реверберирующее словом «чувство»
большое
нежное
лежащее
в основе всего
с уважением
твое неисчерпаемое

Оригинал:
https://janvaschuk.com/2021/08/01/%d0%be%d0%bd%d0%be/