Лида шла в церковь, несла помин, заодно хотела и заупокойную службу заказать. У нее было много родных, кого хотелось бы помянуть: свекор со свекровью, отец с мамой, тетка – мамина сестра, Лидин младший брат, недавно оставивший Лиду одну на этом свете муж, Матвей, да сын ее, Коленька, умерший совсем крошкой, сразу же после родов.
Давно ушел на небо, к ангелам, ее сыночек, почти сорок лет назад это было, а в памяти все – как будто вчера случилось. А душа болит все так же, от несвоевременности и несправедливости того, что произошло тогда с нею. Лида оставила помин на специальном столике, заказала заупокойную службу, вписав в специальную тетрадочку, поданную ей женщиной-служительницей, имена дорогих ей покойников. Потом купила восемь свечек – по количеству умерших, и отошла с ними к поминальной иконе.
Поставила за упокой родных и близких свечки и начала молиться, чтобы даровал Господь покоя Лидиным родным и близким и принял их в царствие небесное. С языка слетали слова молитвы, а в памяти всплывало…
…Как будто вчера вставал перед глазами далекий 1980 год. Февраль в том году выдался особо студеным, снежным. Вроде и температура не опускалась ниже двадцати пяти, а снегу намело - до самых крыш, так что на работу приходилось пробираться по прокопанным в снегу траншеям. Лида работала тогда в детской колонии, на производстве - в литейном цехе, кладовщицей. А муж ее, Матвей, тут же, рядом – старшим мастером-вагранщиком литейного цеха.
В литейном цехе и на складе при литейке работали заключенные – мальчишки шестнадцати-восемнадцати лет. В самом цеху, при вагранке работали крупные ребята, мощные, здоровые, с хорошо развитыми мышцами, накачанные, выглядевшие уже не как дети, а как молодые мужчины. Да и то сказать - попробуй по восемь часов в день опоки позабивай, шихту для вагранки по лестнице на второй этаж на носилках поноси, в вагранку ее загрузи, ломиком ее туда пропихни, чтобы как надо легла, да не застряла и «козла» во время плавления не создала, да тяжеленный ковш на монорельсе во время плавки потягай – тут поневоле такие мышцы накачаешь - все культуристы обзавидуются. Не отбирали сюда мелких да хилых, они просто при таких нагрузках не выдерживали, да и сами ребята специально после работы в спортзал ходили, качались. Работавшие в литейке, считались элитой, шли туда работать только «бугры» - старшие в своих отрядах, и никому вылететь с теплого местечка из-за того, что слабый и с большими нагрузками не справляешься - не хотелось. Задразнили бы. Да и плюшек никому лишаться не хотелось. Ведь литейка – это и хорошая зарплата, и молоко за вредность, и лишняя передачка в месяц, и лишняя свиданка с родными. Вот и держались ребята за место в литейке зубами и когтями.
А вот в токарном цехе и на сборке центробежных насосов – там уже всякие экземпляры встречались. Туда отбирали уже не за физические данные и мощное телосложение, а за смекалку, за глазомер, за умение работать с инструментом, за твердую руку. Ну а тех, кто не подошел ни туда, ни сюда – отправляли работать на складах, или в хозотряд – на пищеблок, на уборку отрядов, прилегающей территории и дневальными.
Вот один такой «никчемушник» работал и у Лиды в складе. Небольшого росточка, худенький, с затравленным взглядом глубоко посаженных глаз, был этот паренек и впрямь «никчемушным» каким-то, бестолковым, забитым. По двадцать раз приходилось ему одно и то же объяснять, и все равно – напортачит. Но Лида его жалела, у парня, видать, его заработок был единственным способом существования, передач с воли никто ему не слал. Поэтому и терпела его Лида, и заменить такого бестолкового и неумелого работника у начальства не требовала.
А буквально вчера увидела Лида, как это паренек, Андрей, тащит на пару с другим мальчишкой тяжеленные носилки, на ногах у него раздолбанные ботинки, на размер больше, чем надо, а в ботинках – совсем голые ноги. Лида отозвала Андрея в сторону, начала расспрашивать. Оказалось, хорошие ботинки, почти совсем новые, недавно выданные, отобрали у него старшие ребята, а взамен отдали свои старые, дырявые и раздолбанные. Казенные же носки у парня протерлись до дыр и он их выбросил, а других у него попросту не было. Так и ходил с голыми ногами в великоватых по размеру ботинках, а на улице – двадцать градусов мороза. Ноги Андрей уже до кровавых мозолей стер, да и носом постоянно шмыгал из-за непрекращающейся простуды.
У Лиды к тому времени было уже семь месяцев беременности, но в декрет уходить пока не спешила. Чувствовала она себя хорошо, небольшой живот ей совсем не мешал, была шустрой, подвижной, легкой на подъем, вот и решила уйти в декрет попозже - хоть копейку подзаработает, все Матвею потом полегче будет, когда один семью кормить будет.
И вот, то ли гормоны в ней взыграли, то ли обычная бабья жалость проснулась, но стало в тот момент Лиде так жалко этого непутевого, неумеющего постоять за себя, парня. Не первый год Лида в колонии работала, знала ходившую и среди вольных, и среди аттестованных сотрудников поговорку «Куда зека не целуй, все равно ж@па», но ничего с собой поделать не смогла – жалко парня было до слез. И Лида принесла ему из дома носки. Две пары, одни суконные, из неотбеленной овечьей шерсти, другие обычные, хлопчатобумажные – под низ пододевать, чтобы ноги ботинками совсем не стер.
А через день Лиду вызвали к начальнику колонии на ковер. Лида шла и недоумевала, что случилось? Начальник колонии был у них тот еще сноб, пройдет мимо – так иной раз и не поздоровается. А чтобы он сам вызвал к себе вольного работника в кабинет – небывалый случай. Он и с аттестованными-то - не с каждым разговаривал, свои распоряжения через замов предпочитал передавать. А тут ее, простую девчонку - кладовщицу, в кабинет для беседы вызвал. И что-то подсказывало Лиде, что ничего хорошего ей от этой беседы ждать не приходится и ничего хорошего ей в том кабинете не светит.
Она оказалась права. Когда она пришла, в кабинете у начальника было трое. Сам начальник колонии, подтянутый, сухощавый мужчина с военной выправкой – Семчев Владимир Иванович. Кроме него – зам по БОР (заместитель по безопасности и оперативной работе) – Рыжов Виктор Ильич, и вправду рыжий, как Антошка из мультфильма. Ну и конечно, директор производства – Норкин Анатолий Николаевич – та еще гнида, Лида была у него в непосредственном подчинении, и «золотой» характер своего руководителя не раз, и не два испытала на себе.
И вот, как только Лида вошла в кабинет, ее окинули недобрым взглядом исподлобья все трое, и пригласили присаживаться – на стул, стоявший посреди кабинета. «Лобное место, прямо» - подумала про себя Лида. И тут началось…
Как уж они узнали, что Лида принесла тому мальчишке носки – уже неважно. Может, видел кто, как она ему эти злосчастные носки отдавала, может, сам мальчишка ее сдал - не в этом суть. Но орали на нее за эти носки так, что у женщины уши закладывало. Чего только Лида о себе не наслушалась. И дура она, жалостливая, и непутевая она, и ненадежная, и порочит она гордое звание работника колонии и т.д. и т.п. Особенно старался директор производства, Норкин. Лида сидела, вжав голову в плечи, и не чаяла, когда же все это закончится.
Но не тут-то было. Устав на нее орать, Норкин отошел в сторону и уступил место для Лидиной экзекуции заму по БОР. Нет, Рыжов на Лиду не орал – хуже. Он давил и требовал, чтобы Лида призналась, что носила в зону не только носки, и не только этому несчастному парню. Он настаивал, уговаривал, наседал на нее, чтобы Лида сказала, что проносила она в зону водку и сигареты, и брала у ребят за это деньги. Говорил, что ей за это ничего не будет – пусть только напишет, что носила запрещенные предметы, они ее прилюдно пожурят, для порядку. А уж потом и благодарность ей выпишут, и в другое место, потеплее, переведут. А то чего же ей в холодной литейке-то мерзнуть.
Ага, аж два раза. Как ни была Лида напугана и ошарашена происходящим, но оговаривать себя и признаваться в том, чего не совершала, она не собиралась. Знала она, что за такое бывает. Называется это «неслужебные связи с осужденными» и карается очень строго – нет, даже не строгим выговором с занесением в личное дело, а увольнением с «волчьим билетом». Да еще и Матвею из-за нее достанется. Скажут, знал, как жена подрабатывает, и не остановил, не сообщил, куда следует. И выгонят и его тоже, вслед за женой. Нет уж, фигушки вам. Вы себе галочку напротив раскрытых преступлений поставите и премию по концу года получите, а у Лиды с Матвеем вся жизнь под откос пойдет. Куда они потом с такими характеристиками устроятся? Кто их на работу возьмет?
И Лида, как партизан в гестапо на допросе, сидела вся сжавшись на этом стуле, и все ожидала, ну когда же, когда это аутодафе закончится? Когда они поймут, что не собирается она ни в чем таком признаваться. И что все ее преступление состоит лишь в том, что пожалела она этого несчастного мальчишку и не дала ему отморозить себе все, что можно. Хотя это, вообще-то, было обязанностью воспитателя отряда – следить за формой одежды и здоровьем вверенного ему спецконтингента. Он за это зарплату получает, и немалую. А у него мальчишка в ботинках без носков при двадцатиградусном морозе на работу ходит.
Наконец, горе-начальники закончили на нее орать и ругаться, и отпустили ее со строгим наказом – если она выкинет еще хоть что-нибудь, хоть раз – пусть тогда пеняет на себя. Лида вышла из кабинета, немного постояла, приходя в себя, и поплелась домой. По пути спохватилась - ключи! Потом махнула рукой, да Бог с ними, рабочий день уже закончился и Матвей, наверняка, дома. А даже если и нет – у соседей можно подождать, а сумку завтра забрать, никуда она из закрытого склада не денется.
Еле-еле дойдя домой, села на стул в прихожей, наклонилась снять сапоги и почувствовала, как внутри нее что-то лопнуло, оборвалось. По ногам потекла вода. Лида подняла голову и увидела, как сереет прямо на глазах лицо вышедшего ее встречать мужа.
- Матвей, скорую! Беги вызывай скорую! У меня воды отошли!
Матвей кинулся одеваться. В то время городской телефон был только на проходной, благо, жили они рядом с работой – в доме для сотрудников колонии. И все время, пока Матвей бегал вызывал скорую, Лида сидела не шевелясь. Живот тянуло, схватывало спазмами, а в голове крутилось только одно: «Рано еще! Мне еще рано рожать. Как не вовремя все! Хоть бы повезло! Хоть бы все обошлось!».
Не повезло. И не обошлось. Ей, действительно, рано еще было рожать. Да и врачи ей потом то же самое говорили. Семимесячных детей выхаживают и они выживают, смертность среди них редкая. А вот восьмимесячных – тоже выхаживают, стараются, но выживают они почему-то редко. Вот и Лидин восьмимесячный сыночек, не выжил.
Вроде и крепким, большим родился, она слышала, как он кричал, когда его обтерли от крови и слизи, и запеленали. Басовито, недовольно, громко. И радовалась: «Как хорошо кричит, громко – значит, здоровенький». Но нет. Ее ребенок умер спустя два часа после родов. Лида была сама не своя от горя. А на Матвея вообще смотреть было страшно.
Он так ждал этого ребенка, так хотел его, мечтал о нем. У них уже был ребенок, дочка Леночка пяти лет. Но, как и всякий мужчина, Матвей хотел мальчика, наследника, сына. А тут такое…
Приехав в больницу забирать еще слабую после родов Лиду, Матвей встретил ее на крыльце, обнял, уткнулся ей в плечо и заплакал. Он плакал и не стеснялся в тот момент никого. Ни друга, ожидавшего их у машины, ни нянечек и медсестер, во все глаза наблюдающих за ними из окон - никого.
А Лида гладила его по непокрытой голове, ревела вместе с ним и шептала: «Будьте вы прокляты, изверги! Из-за каких-то несчастных носков вы погубили моего сына! Чтоб у вас судьба тоже ваших детей забрала! И чтобы узнали вы, какая это боль!». Знала, что нельзя так, что слать проклятия – это грех. Но в тот момент просто не могла иначе. За свои слезы и горе, за Матвея – будьте вы прокляты, твари!
И сейчас, сорок лет спустя, Лида стояла перед иконой, смотрела, как горят поминальные свечи, и чувствовала свою боль, как тогда. Острую, беспощадную, выжигающую всю душу - и плакала. Кто-то тронул ее за рукав. Лида оглянулась – рядом стояла старушка, божий одуванчик. Старушка заглянула ей в лицо и тихо сказала:
- Не убивайся так, милая – грех! Отпусти свою обиду – и тебе легче станет. А тот, кто тебя обидел – он уже наказан, сама про то знаешь. И у них судьба самое дорогое, как и у тебя, забрала, – и отошла.
А Лида стояла и удивленно смотрела ей вслед. Как? Откуда узнала эта бабулька про ее обидчиков и про ее горе?
- Чудны дела твои, Господи, - перекрестилась женщина.
А ведь и впрямь, забрала судьба у ее обидчиков самое дорогое, их сыновей – доходили до Лиды про них слухи и пересуды. У начальника колонии, Семчева, сын учился в другом городе в институте, связался там с плохой компанией, организовал у себя на квартире катран. И то ли сам, то ли помог ему кто – но сгорел он в своей квартире, не дожив и до двадцати лет. У зама по БОР Рыжова - сын утонул. Пошли что-то отмечать на речку с компанией, он нырнул и не выплыл – коряга его на дне поджидала, об которую он голову себе и раскроил. И у директора производства, Норкина, тоже сын умер, вымотав перед тем основательно нервы своим родным. Наркоманом был, и тащил из дому все, что не приколочено. А что приколочено – то отрывал, и тоже тащил. Намаялись с ним родители. Так и помер под забором, то ли ширнулся перед этим, то ли нюхнул - все одно, кайф поймал и замерз.
Так что сбылось то, давнее, Лидино проклятие. За ее сыночка, за ее слезы и горе, забрала судьба у ее обидчиков и их сыновей. Ни один из них до двадцати пяти лет не дожил. Лида перекрестилась:
- Прости, Господи, мою душу грешную. Ты сам решаешь, кого казнить, кого миловать, только ничего иного эти сволочи и не заслужили. И получили они за свои поступки, что должны, что заработали. А я тот свой поступок и свое невольное проклятие уже отмолила. Горькими слезами его искупила – так и не дал мне Бог больше сыночка родить, - перекрестилась напоследок Лида, поклонилась иконам и вышла из церкви.
Она шла по дорожке и в голове ее крутились отрывочные строчки из невесть где услышанного ею стихотворения:
Еще больше интересных и захватывающих историй ждет вас на моем канале