Исторический музей почтил Тютчева выставкой в трех частях, с прологом и эпилогом.
В пылу ажиотажной питерской свистопляски не запамятовать другие юбилеи — уже сродни подвигу. Исторический музей, открывший в 2003 году к 200-летию поэта выставку «Ф. И. Тютчев. Россия и Европа», заслуживает книксена хотя бы за хорошую память.
Тютчева у нас вообще помнят плохо. Не попавший в пушкинско-лермонтовскую ВИП-группу, он отложился в сознании среднестатистического обывателя лишь намертво вбитой в отрочестве «грозой в начале мая».
Меж тем в нашей истории мало найдется столь же сочных и нетривиальных фигур. Полжизни проживший в Европе и знающий ее как никто другой, Тютчев вернулся оттуда истовым славянофилом, мракобесом и имперцем, призывавшим к России «от Волги по Евфрат, от Ганга до Дуная». Будучи гениальным поэтом, он ни в грош не ставил свои стихи, называя их «бумажным хламом». И это не напускное кокетство, как у Пушкина, – абсолютное равнодушие Федора Ивановича к дальнейшей судьбе своих творений сплошь и рядом приводило к гибели и утрате рукописей.
Прослужив всю жизнь, он так и не приобрел даже зачатков бюрократической субординации. Вышестоящих начальников наш дипломат мог запросто аттестовать «скопищем кретинов, которые… осуждены жить и умереть в полнейшей безнаказанности своего кретинизма. Что за отродье, великий Боже!». Истовый монархист, Тютчев мог не поздороваться с особой царственной фамилии и писал желчные эпиграммы на Николая I и Александра II. Будучи одним из главных цензоров страны, открыто выступал за свободу печати. Этот последовательный идеолог православия был абсолютно равнодушен к религии и в церкви появлялся в редчайших случаях. Пронзительный лирик, Тютчев столь настойчиво тащил политику в свое творчество, что Бродский как-то аттестовал его наследие следующим образом: «С одной стороны, колесница мироздания в святилище небес катится, а с другой – «шинельные оды».
Естественно, адекватно презентовать такого человека музейными средствами едва ли возможно. Но ГИМ старался, насколько возможно. К обустройству выставки, кроме «соучредителя» — музея-усадьбы «Мураново», привлекли Эрмитаж, Третьяковку, ГМИИ им. Пушкина, Государственный литературный музей и множество архивов. Объединенными усилиями на алтарь вознесли 373 экспоната, в том числе – тридцать автографов.
Но само по себе обилие экспонатов мало что значит – уж сколько раз под завалами артефактов хоронили хорошие идеи. Но на сей раз, к счастью, обошлось. То есть с количеством все-таки перестарались, иначе в ГИМе просто не бывает, но от превращения в свалку из бальных туфелек, холстов и пожелтевших страниц выставку спасают два обстоятельства.
Во-первых, явно удачна общая концепция – оттолкнувшись от фигуры человека, обогатившего русский язык терминами «русофобия» и «панславизм», презентовать тогдашние Россию и Европу. Во-вторых, устроителям выставки удалось-таки удержать композицию, и здесь самых добрых слов заслуживает работа художника. Миновав вводную, «детскую» часть экспозиции, мы попадаем в зал, композиционно и концептуально четко рассеченный на три части: «Зрелище Европы», «Средь бурь гражданских и тревоги…» и «Умом Россию не понять».
Первая повествует о той Европе, куда угодил 19-летний Федя, и о его жизни в Германии и Италии. Вторая – живописание смутных лет, политических катаклизмов в Европе и России: Крымская война, Парижская коммуна, Горчаков и Бисмарк. Третий – жизнь вернувшегося на пятом десятке Тютчева в России: служба государева, славянофильство, цензорство. Все это — под рефрен автографов стихов: «Я встретил Вас и все былое…», «Умом Россию не понять…», «Есть в осени первоначальной…», «Нам не дано предугадать, как слово наше отзовется…».
Уже несколько утомившись от послужных списков, портретов, книг, скульптур и дагерротипов, посетитель попадает в абсолютно пустой зал, где на фоне современных урбанистских небоскребов – лишь белые листы со строками Тютчева.
Это эпилог.
_________
Это моя старая рецензия на выставку, она написана 26 мая 2003 года.
Мои исторические книги вы можете прочесть здесь - https://author.today/u/id86412741/works